Иван хотел кое о чем расспросить его.

— Что, у вас в шахте тоже гуляет гретан? — спросил он. Тот, к кому относился вопрос, ничего не ответил, лишь сдвинул шапку со лба, глянул на Ивана широко раскрытыми глазами и, придвинувшись вплотную к лицу Беренда, открыл рот и беззвучно выдохнул. Затем, не проронив ни слова, повернул прочь и пошел по дороге к акционерной шахте.

Ивана охватил необъяснимый ужас, когда запах палинки ударил ему в лицо. Впрочем, этот запах действительно не из приятных.

Он стоял как вкопанный и смотрел вслед удалявшейся фигуре, а Петер, пройдя шагов двадцать, еще раз оглянулся, и Иван снова увидал все то же мрачное, отчаянное лицо; рот у Сафрана ощерился, как у злобного пса, обнажились редкие белые зубы и широкие красные десны.

При виде этого лица Иван инстинктивно полез в карман, и, когда его рука коснулась рукоятки револьвера, у него на мгновение мелькнула мысль, что застрели он сейчас этого человека на месте, он совершил бы богоугодный поступок. С некоторых пор Иван вынужден был ходить с револьвером, потому что рабочие соседней шахты грозили, что коли застанут его одного, то столкнут в какой-нибудь колодец, если не сумеют расправиться с ним другим способом; а от грубой, озлобленной, подстрекаемой со стороны своры всего можно ждать.

Но Иван дал Петеру Сафрану уйти, а сам повернул к своей шахте, чтобы проверить воздушные насосы.

Соотношение между рудничным газом и воздухом в шахте равнялось трем к семи, поэтому Иван запретил в тот день спускаться под землю. Прежде следовало откачать опасные газы.

Всех своих шахтеров он отправил на-гора разгребать уголь, и в шахте не осталось ни одного человека, кроме тех, что работали у насосов.

Иван наблюдал за их работой до позднего вечера.

Вечером он распустил всех рабочих по домам: ночной смены сегодня не будет.

И сам тоже вскоре отправился домой.

Стояла скверная, пробирающая до костей, слякотная погода; она, казалось, так и давила на душу человека. Человек всегда страдает вместе с природой.

Если небо меланхолично, то и человеку грустно. А уж если к тому же и земля недомогает… А тут землю под ними лихорадило уже который день. Уголь изрыгал смертоносные газы и своим зловонным дыханием отравлял округу: от червей и гнили опадали плоды, спорынья поражала хлеба, падал скот. И человеку тоже тяжело.

Иван с утра ощущал, как по телу время от времени пробегает необъяснимая дрожь ужаса.

Неприветливый мир!

Когда он остался один в своем пустом доме, леденящий ужас еще сильнее сковал его. Все тело покрылось гусиной кожей. Он не находил себе места…

Невеселыми были его мысли, к чему бы он ни обращался. Думал ли он о своем материальном положении, о делах родины, о друзьях или о прекрасных женщинах, — все эти мысли были одна тягостнее другой.

Даже наука не давала удовлетворения: словно слепой, блуждал он на ощупь в потемках.

Работа не радовала его, а это самый верный признак недуга.

Если еда и питье не доставляют радости, если сон нейдет, если не согревает слово красивой женщины, — все это еще куда ни шло, но если к тому же и работа не по душе, это уже тяжкая болезнь.

Ни тело его, ни душа не требовали ни сна, ни бодрствования.

Он прилег лишь затем, чтобы не сидеть. Закрыл глаза, лишь бы не глядеть.

Но даже перед закрытыми глазами его оживал мир. На память приходили видения прошлого.

С вновь вспыхнувшим отвращением — а именно у отвращения особенно хорошая память — он вспомнил винный перегар, исходивший от Петера Сафрана, и это чувство привело на ум слова, некогда сказанные Петером:

«Больше я не стану пить палинку. Только разок еще выпью… И когда почувствуете, что я выпил, или увидите, как я выхожу из корчмы… в тот день оставайтесь дома, потому что в тот день никому не дано будет знать, отчего и как он умрет».

Впрочем, какое мне дело до того, что ты напился? Ты отсыпайся у себя дома, а я буду спать у себя.

Но призрак никак не желал спать у себя дома. Он во что бы то ни стало хотел остаться с Иваном.

И даже когда Иван немного забылся, его по-прежнему преследовал все тот же отталкивающий запах, и даже сквозь прикрытые веки он, казалось, видел склоненное к нему лицо Петера, неподвижный взгляд налитых кровью глаз и запах перегара из ощерившегося рта со стиснутыми зубами.

Иван мучительным усилием старался прогнать это наваждение.

И вдруг, словно трубы Судного дня, страшный грохот вырвал Ивана из сна.

И встряхнул с такой силой, что сбросил с постели: он пришел в себя на полу.

Первой мыслью его было: «Взрыпад разнес мою шахту».

Только этого удара судьбы не хватало, чтобы окончательно свалить его!

Он выскочил на улицу.

Кругом была непроглядная тьма и мертвая тишина, такая тишина, что даже звенело в ушах.

Он не знал, что делать. Кричать?.. Но до кого докричишься? Есть ли в целой долине еще хоть одно живое существо или все погребены и погибли? А может, люди живы, но онемели от ужаса, как и он сам?