Шрифт:
Когда Эвелина вошла туда, у нее вдруг сильно забилось сердце.
Та же самая гостиная с коврами вишневого цвета, за ней — комната, обитая серым шелком, с черным мраморным камином и, наконец, такой же точно кабинет, украшенный резьбой в стиле рококо, с овальными картинами на фарфоре, и одно окно так же выходит в зимний сад, как и в Вене. Те же картины, то же серебро, тот же гардероб, те же шкатулки с драгоценностями, все то же, вплоть до перчаток, забытых ею на столе в венском доме.
«Бедный добрый князь!» — вздохнула мадам, прижав руки к груди, и глаза ее затуманились слезами.
А у господина Феликса достало бестактности поинтересоваться в этот момент:
— Довольны ли вы тем, как я обставил ваше гнездышко? … Бедный добрый князь!
И эти слова потом много раз со вздохом повторяла Эвелина. Ибо, начиная с контракта, который с ней тотчас же подписал лучший оперный театр Парижа, и до первых упавших к ее ногам цветов, все-все было сделано руками старого Тибальда, который так и не отступился от слов, вырвавшихся у него когда-то: «Дочь моя».
Dies irae! [161]
В один из пасмурных осенних дней возвращался пешком от домны на шахту. Дорогой он предавался размышлениям.
Скверно устроен наш мир.
Плоды труда достаются не мудрейшим, а победа не на стороне сильных.
Ничто не меняется со времен мудрого Соломона.
История движется вспять.
Один скудный год сменяется другим.
Даже природа стала мачехой человеку.
Народ голодает и нищенствует в поисках хлеба.
161
День гнева! (лат.)
А получив, народ забывает того, кто дал.
Невежество — наш злейший враг.
Огромные помещичьи угодья гибнут, а их владельцы не оставляют после себя ничего, достойного упоминания, ни в стране, ни в народе, ни в истории. Вся вина за настоящее и будущее лежит на малочисленном эксплуататорском классе.
Ни больших господ, ни среднего сословия не застать дома.
Даже засаленная сермяга совещается у мельницы, кого послать депутатом в имперский совет.
И Петер Сафран, как вернулся из Вены, до того зазнался, что не разговаривает со старыми знакомыми.
Безумный мир!
Дерзать больше уж никто не решается.
Разве что тяжко вздохнет патриот, да затянет «Призыв», [162] разве что взгрустнет за стаканом вина и разразится угрозами, а решиться на большее никто уж не смеет.
Растрачены последние силы. Не сыскать больше ни одного настоящего мужчины по всей стране.
А настоящие женщины, есть ли они? Да, представительницы женского пола.
Вот одна из них. Она отдает свою руку клеветнику и лишь затем, чтобы выказать высочайшее презрение к несчастному, который осмелился защищать ее.
162
Стихотворение выдающегося венгерского поэта М. Вёрёшмарти, ставшее национальной революционной песней.
А другая?
Фаворитка герцогов, чаровница света.
Ни у аристократки, ни у крестьянки ничего за душой, одно бессердечие.
И под землей не лучше. В шахте вот уже который день гуляет гретан. Рудничный газ прибывает с такой быстротой, что невозможно работать.
Хоть бы обрушилось все Ивану на голову, когда он будет внизу!
Мысли под стать мрачному пейзажу.
Спускаясь вниз по дороге вдоль окраинных домов рабочего поселка, Иван увидел, как из дверей последнего дома, пошатываясь, вышел какой-то шахтер. Дверь вела в винную лавку.
Рабочий повернулся к Ивану спиной, поэтому он не узнал его. Видно было, как шахтер силится идти прямо, твердо переставляя ноги.
«Интересно, кого это с раннего утра ноги не держат?» — подумал Иван и, пытаясь узнать своего рабочего, прибавил шагу, чтобы заглянуть ему в лицо.
Когда он догнал рабочего и узнал его, то несказанно удивился. Это был Петер Сафран.
Ивану все стало ясно. Он помнил, как Сафран в день исчезновения Эвилы поклялся, что никогда больше не возьмет в рот палинки.
Он знал также, что Сафран держал свое слово.
Но он помнил и другое: тогда же Петер оговорился, что он выпьет палинку еще раз в жизни, и связал этот случай с какой-то таинственной угрозой.
Ну, да пусть пьет, это его дело.
Только зачем он пришел выпить именно сюда, на участок Ивана? Или мало ему лавки на акционерном участке?
Впрочем, коли здесь ему больше нравится…
Иван поздоровался с рабочим.
— Доброе утро, Петер!
Однако тот, не ответив на приветствие, неподвижно и дико уставился на Ивана, словно бешеная собака, что больше не признает над собой власти человека. Губы его были сжаты, ноздри раздувались, шапка надвинута на самые брови.