Шрифт:
Закончил песню моллюск-сопрано:
Если мир и любовь молодыИ правда на устах пастушьих,Эти прекрасные пастбища зовут меня,И я буду жить с тобой и стану твоей любовью.— Как прекрасно! — прошептала очарованная Гвен. — Эта ваша песня просто прекрасна.
Но Корделия нахмурилась.
— Мелодия мне знакома, но слова-то новые.
— Правильно говоришь, — подтвердил моллюск-баритон. — Сначала мы услыхали мелодию. Позже появились слова, но нам они не понравились, поэтому мы стали на этот мотив петь другие слова, которые услышали чуть погодя.
Род поморщился.
— Не уверен, что мне понравилась мысль этой песни.
— Ох, ты всегда не даешь спокойно порадоваться! — надулась Корделия. — Разве тебе не достаточно ответа девушки?
— Достаточно, — ответил Род, — если ты его не забудешь.
— Это действительно музыка мягких камней, — сказал Грегори. — Но ведь в музыке твердых ты не найдешь удовольствия?
— Почему бы и нет, брат? — спросил Джеффри.
— Такую я по крайней мере понимаю: похожа на песни армии на марше.
Моллюски сразу отбили сильный быстрый ритм и запели:
Старики и молодежьНе могут жить вместе.Потому что молодость полна радости,А старость — тревоги!Юность подобна летнему утру,Старость — зимней непогоде.Юность храбра, как лето,Старость гола, как зима.Юность полна забав,У старости короткое дыхание.Юность проворна, старость хромает,Старость, я тебя ненавижу!— Минутку, — встрял Род, но музыка заглушила его слова.
Юность, я тебя обожаю!О, моя любовь так юна!Старость, я отвергаю тебя!О, юный пастух, спеши сюда,Потому что я слишком долго одна!— Я определенно, — заявил Род, — нахожу это отвратительным.
— Почему? — поинтересовался моллюск-баритон. — Ты же еще не стар.
Род ошеломлен но застыл, потом сумел закрыть рот. Корделия хихикнула. Род мрачно посмотрел на дочь, потом неуверенно сказал Гвен:
— Если подумать, я в общем согласен с чувствами последнего куплета.
Жена внимательно посмотрела на него.
— И я согласен, красиво, — поддакнул Джеффри. — Но ты все равно ничего не можешь поделать с этими ритмами, которые отбивают твердые камни!
— Ха, но мы слышали от них и хорошие песни! — воскликнул другой моллюск-баритон. — Ну, может, девять из десяти бесполезны, но разве то же самое не справедливо по отношению ко всему остальному? Достойна уважения только десятая часть.
Между тем запел моллюск-тенор, и Рода поразила эта песня.
Она была подобна прибою на каменистом берегу, ветру над замерзшей тундрой.
Словно древний локомотив, с ревом несущийся по голой равнине.
Всю ее пронизывал настойчивый ритм, который переходил в каскад звонких звуков, а тенор запел:
Я, который не создан для любовных игрИ стесняюсь своих очков,Я, сделанный так грубо,Сотворенный вечно лгущей природой,Деформированный, незавершенный, опередивший свое время,Посланный в этой полусотворенный мир,Я, такой уродливый и неуклюжий,Что собаки лают, когда я хромаю мимо них,Я в это несчастное времяНе знаю, как прожигать жизнь,Разве что смотреть на свою тень на солнцеИ рассуждать о собственном уродстве,И так как я не могу быть любовником,Я стану негодяем,Я ненавижу радости этих дней!Прозвенел и стих последний аккорд. Гэллоугласы сидели ошеломленные.
Наконец Род откашлялся и сказал:
— Да. Мне кажется, это хорошо.
— Удивительно! — выдохнула Корделия.
— Никакая музыка не хороша и не плоха сама по себе, — послышался бас. — Важно то, как ее воспринимают люди.
— У каждой музыки есть своя цель, — наставлял один из моллюсков. — И у каждой формы музыки свой размер.
— Но ведь есть еще слова, — возразил Род. — В некоторых песнях слова отвратительны!
Но тут послышался голос Фесса:
«Всегда существовали люди, которые использовали музыку во зло. Напомнить о древних гимнах кровожадным богам? Или о чудовищных пеанах средневековых ведьм?»
— Или о песнях сирен, — кивнул Род. — Да, я тебя понимаю.
Магнус спросил у моллюсков:
— А чьи слова вы поете? От камней я таких не слышал.
— Еще бы, — отозвался моллюск-тенор. — Это слова древних поэтов. Но мы их узнали от одной ведьмы, которая рассеивает эти музыкальные камни.