Шрифт:
– Да-да, конечно, – необычно для себя поспешно отозвался Николай.
После похорон Валентина Викторовна поискала могилки матери и отца, умершей ребенком сестры. Не нашла.
– Совсем ничего не соображаю, – оправдалась перед собой. – Домой надо…
Только собрались помянуть вдвоем с мужем – приглашать никого не стали – пришел Артем.
– О, – усмехнулся муж, – как всегда, вовремя. К обеду.
Артем молча сел возле стола, но слегка боком, повел носом.
– А что это? Чем-то пахнет…
– Тетю нашли, – ответила Валентина Викторовна и отложила нож, которым резала колбасу, – снова навернулись слезы. – Она… она, оказывается, в подпол упала в том доме… в ничейном.
– Да? И что?
– И что? – передразнил Николай. – Похоронили вот.
Артем, словно угадав, что здесь лежала покойница, сдернул локоть со стола.
– Я не знал…
– А что ты вообще знаешь?
– Родька что-то заболел… кашляет.
– Да?! – Валентина Викторовна обрадовалась переводу разговора на другую тему. – Вы окна, наверно, открывали. Да?
– Да вроде… Душно же…
– Аяяяй! Ну, вот его и продуло. А температура? Температура есть?
– Угу. Тридцать восемь почти.
– Так надо в больницу. – Валентина Викторовна оглянулась на мужа; тот как раз выпивал стопочку. – Коль!
– Я никуда не поеду. Берите ключи и везите.
– Я фельдшерицу позвал, – сказал Артем торопливо. – Бегал за ней сейчас, а по пути – к вам… Может, не надо еще никуда… Что-то… – Он помял ладонью лицо. – Что-то совсем…
– Э! – тут же остановил Николай. – Хорош. Всё мы слышали уже сто раз. Не будем. Кроме ссоры, ни к чему это уже не приведет. – Стал наливать себе спирту по новой.
– Можно мне тоже немного?
Валентина Викторовна достала из буфета стопку для сына. «Надо на оставшуюся часть стенки заменить, – подумала кстати, – а то совсем в летней кухне рассохнется».
– Тетю помянем, – произнесла вслух. – Отмучилась…
Выпили. Закусили соленой капустой, копченой колбасой.
– Тут от парней узнал, – с опаской, что отец опять осадит, заговорил Артем. – Валин… ну, бывший парень из заключения возвращается. Они всерьез… м-м… дружили, в общем. Но его на пять лет посадили. Кражу, что ли, какую-то… В общем, со дня на день появится.
Не зная, как отреагировать, Валентина Викторовна взглянула на мужа. Тот поймал ее взгляд, усмехнулся, дернул плечами:
– Что ж, могу только поздравить с выбором супруги.
– Я же серьезно, – ноюще перебил Артем.
– Ну, а что делать? Валить его, что ли? Значит, будем валить и тоже садиться. Да, сынок? – В голосе Николая появилась злая ирония. – Прежде чем пипиську свою сувать куда-то, думать надо, к чему это приведет. Нашел себе и жену, и родственников вообще. Дружков. Они все тут животные просто. Хищные, тупые животные.
– Ну ладно уж, – вступилась Валентина Викторовна.
– А что, не так? И мы в таких же превратиться можем. Запросто причем! Как два пальца… А я, – Николай схватил бутылку, плеснул в стопку, – я предлагал ведь: давайте быстро построим большой дом, надежный, огородимся и будем жить. Была возможность – и деньги я за гараж получил, и силы были, и время. Целое лето убили! Нет, надо было жениться на первой, какая сиськами помахала. Теперь… Вот так, сын, и катится жизнь под откос. И не заметишь, как в Юрку этого превратишься, на крыльце сдохнешь где-нибудь.
Валентина Викторовна хотела снова заспорить, но не стала: несмотря на жестокость, в словах мужа была правда. Да, скатывались они все ниже и ниже. И сын вполне мог их обогнать.
Залаяла Динга. Николай, раздраженно кряхтя, поднялся, вышел. Вернулся с пустой бутылкой, сунул в левое нижнее отделение буфета, а из правого достал полную. Снова вышел.
Артем наблюдал за ним удивленным взглядом.
– А вы что, – спросил тихо мать, – спиртом, что ли, стали?..
И Валентина Викторовна от жалости к себе, к семье своей, заплакала. Сбивающимся на крик полушепотом ответила:
– А что… Что нам, сынок, делать? Что-о?!
Глава девятнадцатая
Когда Артем слышал слово «трус», внутри у него вздрагивало и напрягалось, будто говорили именно про него. Но трусом он себя не считал – никого никогда из-за боязни быть избитым не предавал, от хулиганов, бросив любимую девушку, не убегал (правда, и ситуаций таких не возникало). Он был осторожным, не лез на рожон, не бахвалился силой и смелостью.
Столько его приятелей и знакомых погибло по глупости или село в тюрьму, что, когда перебирал в памяти судьбы парней их квартала, становилось жутко. Чуть не половина, а может, и больше.