Подошел ближе к берегу пруда, присел на траву. Собрал по карманам деньги, пересчитал. Пятьсот двадцать рублей. Прилично. С такими деньгами можно попытаться начать сначала… Встал и пошагал к автобусной остановке у въезда в деревню. Торопился, подгонял себя, хотя до автобуса оставалось еще больше часа; изо всех сил себя убеждал, что больше не увидит ни жены с ее уродами, ни своих родителей, притащивших его сюда, в эту яму. Никакого Олегжона не увидит, ни вообще…

– На хрен, – шептал злобно, решительно, – на хрен надо. Гнийте тут сами, а мне… мне на хрен не надо!..

В конце мая, после посадки картошки, Николай Михайлович навалился на стройку. Дозалил фундамент, купил пять кубометров бруса и выложил при помощи самодельного крана-балки пять венцов. Появились очертания будущего просторного дома.

Дальнейшее строительство остановило отсутствие денег.

Снова стали ездить с женой за жимолостью, оставляя дом без присмотра, каждый раз, возвращаясь, ожидали увидеть дверь сорванной, вещи в избе разбросанными, запасы спирта опустошенными… Но, видимо, Елтышева побаивались – не лезли.

Сын жил в городе, работал. Приезжал изредка – помыться, поесть супа… В городе он устроился в бригаду, переделывающую первые этажи жилых домов в магазины. Жил в общежитии музучилища – бригада снимала там комнату: поставили три двухъярусные кровати.

– И что, вас там шесть человек? – с удивлением и беспокойством спросила Валентина Викторовна, когда Артем рассказал.

– Ну да. – И так посмотрел на мать, на отца, что дальнейшие расспросы прекратились – казалось, вот-вот начнет сам задавать вопросы. И кончится все снова скандалом.

Николай Михайлович вообще опасался вступать в разговоры с ним. Не хотелось ссориться, да и просто ссорой, дойди до нее, дело, видимо, не ограничится – Артем за эти два месяца заметно изменился. Не то чтобы окреп, но во взгляде, в движениях, в тех редких фразах, что произносил, чувствовались вызов и угроза. Бравировал своим нынешним положением почти бича (в их бригаде все, кроме него, были бывшие зэки, бездомные, запойно пьющие) и всем своим видом показывал: «Вот каким я сделался. И все из-за вас». Что-то появилось в нем такое же, что было у Дениса, когда тот вернулся из армии, – приблатненность появилась.

Денег Артем во время приездов не просил, давал понять, что с деньгами у него порядок. Но ел много, жадно, пил тоже не стесняясь. Если не просили помочь по хозяйству, ложился на койку на кухне и спал до вечернего автобуса.

О семейных его делах разговор не заводили. Однажды только мать не выдержала:

– Как там? С Родей-то что теперь?

Артем дернулся:

– Не знаю. Разведусь – и все. Пошли они…

Хорошо, что он появлялся в деревне нечасто этим летом, а приезжая, не шел куда-нибудь в клуб, на пруд. В первой половине июня съехалось много молодежи – подростки, девушки к своим бабушкам и дедушкам (прошлым летом вроде не так много их было); каждую ночь возле клуба кипела жизнь, орали, визжали, трещали мотоциклы. Постоянно к Елтышевым прибегали за спиртом, часто просили дать в долг, Николай Михайлович отказывал. Приходилось и на голос брать, от калитки отпихивать, особо настырным угрожать в черный список занести.

Какое-то дурное лето в деревне получилось, и ближе к осени разразилось несколькими событиями.

Сначала этот Олегжон, которого опасался Артем, во время пьянки какого-то собутыльника зарезал. Почти неделю его искали – ходили по дворам, лес прочесывали, но вяло, без азарта.

– Да собаку тут надо, – посоветовал Николай Михайлович, встретив в очередной раз бредущих по улице следователей.

Те криво усмехнулись – дескать, откуда собака…

Обнаружился Олегжон уже в сентябре в городе – опять попытался круглосуточный магазин ограбить; случайно наряд рядом оказался, скрутили.

Вторым событием тоже стало убийство. В клубе прямо, во время танцев местный зарубил топором парня из Захолмова. Из-за девки произошло – приехала к старикам внучка лет восемнадцати и начала тут хвостом вертеть. Вот двое и не поделили. Девку скорее домой отправили, убийцу – в город в тюрьму, а в деревне все стали ждать нашествия захолмовских. Старухи причитали: «Ведь пожгут нас, пожгу-ут», – и вспоминали, как когда-то дрались деревня на деревню, а за убийства мстили красным петухом. «По двадцать дворов сгорало!»

Ожидание пожаров оправдалось. Слава богу, не избы заполыхали, а клуб. Может, и не захолмовские подожгли – может, местные; может, и по случайному стечению обстоятельств случилось, но сгорел клуб быстро, дотла, со всем добром, с библиотекой.

Во время пожара Николай Михайлович дежурил у своих ворот, отпихивал от избы и забора прилетающие головешки. И тогда же, в конце августа, еще одно случилось… Этого мужичка Елтышев почти не знал, раза три-четыре встречал на улице. Невысокий, щупловатый, ходил быстро, озабоченно, будто вечно куда-то опаздывал. Звали его Валерка (но не презрение вкладывали в это «Валерка», а, скорее, сочувствие), был он из другого села – Лугавского, большого и, как говорили, богатого. В Лугавском у Валерки осталась семья – жена и сын, но он жил здесь с гулящей, пьющей, многодетной Ленкой. Тетка Татьяна часто об этом говорила (непонятно, откуда узнавала новости, – лишь в последние недели стала со двора выходить), жалела Валерку: «Хороший мужик, старательный, и с кем связался. Нашел тоже…»