Раза два за зиму заходил участковый. Спрашивал, не появились ли мысли, куда могла деться тетка Татьяна. Сидел на кухне, оглядывался вроде рассеянно, вздыхал уныло, слушая ответы Елтышевых – «да нет, сами ума не приложим», – и потом поднимался, надевал синюю милицейскую ушанку.

В феврале, когда особенно надавили морозы, так, что дышать на улице было холодно, по деревне пронесся слух, что могилу Юркину будут раскапывать. Слух этот при встрече подтвердил Николаю Михайловичу управляющий. Каким-то образом вдове удалось получить разрешение.

Елтышевы на кладбище, естественно, не пошли, потом узнали, что приезжала специальная бригада, отогревали землю костром из покрышки, долбили ломами. Вскрыли гроб, переобули Юрку в те его ботинки, что носил последние пару лет – разбитые, с треснувшей подошвой, – и снова закопали. Некоторые ожидали, что, как только отдерут крышку, вдова бросится, рыдая и голося, на мужа и потребует, чтоб ее с ним похоронили, или достанет из подкладки его костюмчика заначенную пачку денег (в то, что это действительно из-за кроссовок устроено, люди не верили). Но все ограничилось переобуванием. Разочарованные, намерзшиеся зрители скорей разошлись.

Под конец февраля начали выдаваться ясные дни. С крыш закапало, снег сверкал, слепил глаза, дышалось легко, в воздухе появился запах весны – запах оживающей природы. Веселее стали кукарекать петухи, собаки рвались с цепей, коровы ревели в стайках и бодали двери. На людей близость весны тоже влияла – больше появлялись на улице, здоровались друг с другом, то ли улыбаясь, то ли жмурясь. И Елтышевы повеселели, с нетерпением ожидали, когда сойдет снег.

Но тут Артем начал метаться: на целые дни уходил к жене, а как-то не вернулся и поздно вечером. Николаю Михайловичу пришлось идти узнавать, там ли он; Валентина настояла: «А вдруг тоже пропал, как тетка. Сходи-и!»

Елтышев сходил, убедился, что сын у Тяповых.

– А нас в известность ставить не надо?!

– Н-ну… – Артем потупился, – я же здесь…

– А мы-то откуда знаем? Мать там на стены лезет… И вообще, знаешь, ты определяйся давай.

– Что определяться?

– Или здесь ты… или строим дом и перевозишь жену с ребенком. Сколько это тянуться может, в самом деле! Туда – сюда. Где теплее, туда и бежишь. Построим дом, сделаем два входа, две кухни, если мы так вам… А тут что?.. Удобно, конечно, устроился – на две семьи жить. – И, понимая, что говорит уже лишнее, Николай Михайлович повторил: – Решай, как быть. Я долго это тоже терпеть не намерен. И бегать тебя искать… В общем, решай. – И, развернувшись резко, почти как когда-то на строевых занятиях, пошел домой.

За спиной было тихо; он чувствовал, что сын смотрит ему вслед. Потом скрипнула калитка, лязгнул засов.

– Остался, – бормотнул Николай Михайлович. – Та-ак…

Деньги таяли. Пенсия уходила на продукты, на незаметную, но необходимую мелочевку. Да, деньги именно таяли, и приходилось залазить в сбережения – уменьшать ту сумму, что еще осталась от продажи гаража. Младшему сыну переводы посылали не копеечные, и старший снова время от времени являлся с таким видом, что приходилось выбирать: или сразу гнать прочь, или идти и доставать из тумбочки сотню-другую.

– Это сказка про белого бычка какая-то! – в конце концов не выдержал Елтышев. – Сколько можно?! Мы банк тебе, что ли? Снег сошел, тепло, другой бы меня тормошил каждый день: давай строить, а ты… «Денег дайте».

– Давай строить, – пробурчал сын без всякого энтузиазма.

– Давай. Иди замешивай раствор.

– А как – глины же нет.

– Ну, привези. – Николай Михайлович вспомнил точно такой же разговор прошлым летом. – «Действительно, про белого бычка», – плюнул, схватил со стола сигареты, дергано закурил. Отвернулся.

– Что мне делать?! – рыдающий голос Артема. – Как тут?.. Я не могу!.. Жить не хочу! Не могу ничего, не знаю… Вы же сюда меня привезли, а теперь… Что мне тут делать? Не хочу я тут… Ясно?

– Я тебе уже отвечал, – изо всех сил удерживая бешенство, ответил Николай Михайлович, – поехали, я тебя устрою в милицию. Первое время – патрульная служба, потом…

– Да какая милиция? Меня тут… меня зачмырят тут, если узнают.

– Х-ха! Значит, ментом тебе в падлу быть? Хорошо. Хорошо-о… А на какие шиши ты двадцать пять лет жил, питался, пиво пил, девкам мороженое покупал? А? Не на ментовские? И как? Не в падлу было? – Елтышев медленно пошел к сыну. – А?

– Коля, успокойся! – встала навстречу Валентина. – Успокойся и… А ты, – оглянулась на сына, – не смей такое нам… Живи своей жизнью или, не можешь если, уважай.

– Спасибо! – И, подальше от греха, Артем быстро вышел из избы.

После этого не появлялся недели три.

Николай Михайлович часто вспыхивал, повторял: «Пускай только явится! Я ему покажу! Хрен ему больше денег, помощи…» Но в душе ждал Артема, улыбающегося, бодрого. Чтоб подошел, протянул руку: «Все, батя, забыли. Давай строиться».