Несколько воинов бросились в стороны и внимательно осмотрели все углы и ниши. Даже заглянули в альков. «Никого», — сообщили они Вишневому сотнику.

— Что ты здесь делаешь, где Андэль?

У девушки всё поплыло перед глазами. Кровь ударила в виски.

— Андэль попросила меня побыть здесь некоторое время. А где она сама — я не знаю…

Вишневый посмотрел с откровенным недоверием. Взгляд его был мерзкий: злобный, презрительный.

— И ты думаешь, что я тебе поверю? Или я похож на несмышленого похотливого самца, юного и безмозглого, у которого вместо головы — котел с бурлящим семенем, и ему можно говорить всё что угодно, лишь бы платил? Веришь ли, моя милая, я им когда-то был, но прошли годы, и однажды я понял, что ваши женские слова — все до последнего звука — состоят из бесстыжей лжи и не стоят ровным счетом ничего, кроме хорошего удара плети…

Люцея сжалась. Никогда в жизни с ней никто так не разговаривал. Слезы ручьем полились из ее глаз.

Не обращая на это никакого внимания, Вишневый продолжал:

— Посмотри сюда, рэмью! Это плащ Вишневой армии, а это хвостики айма. Напряги, как можешь, свой мышиный разум. Следует ли меня обманывать? Следует ли подвергать угрозе свою свободу и саму жизнь ради чужых предательских помыслов?

Вишневый сделал шаг вперед, приблизившись к ней вплотную. Зирона почувствовала на своем лице его горячее дыхание. Он держался так, будто был готов в любое мгновение ударить ее.

Девушка уже не в силах была что-либо отвечать, едва ли понимая значение обращенных к ней слов. Только слезы струились по ее щекам.

— Постой! — окликнул Вишневого до боли знакомый голос. — Так ты ничего не добьешься.

Несколько воинов расступились, и вперед вышел белоплащный воин с хвостиками десятника на плече. Зирона узнала Одрина, своего любовника, и в ее глазах вспыхнула радость: она решила, что пришло спасение.

И правда, Одрин бережно обнял девушку, прижав ее разгоряченную головку к своей груди.

— Не бойся, любимая. Успокойся, всё позади, — ласково зашептал дорманец. — Этот Вишневый не так страшен, как хочет казаться. На самом деле он честный белит, благородный муж, добрый семьянин. По вечерам его дети садятся к нему на колени и больно треплют за нос и за уши, зная, что он всё безропотно стерпит, потому что слишком мягок и безответен. Тебе совершенно нечего опасаться. Нет, конечно, он костолом, живодер и убийца, от рук которого пострадало немало всяких разбойников и подлых доносителей. Но ведь это работа, просто работа, во благо наших граждан и во имя нашего божественного правителя. К тому же ты ни в чем не виновата, правда?

— Правда! — отвечала люцея, понемногу успокаиваясь.

— Вот. Поэтому послушай меня, рэмью, внимательно. Дело крайней важности, и от тебя зависит судьба многих людей — твоя собственная, его, его и даже моя. Ведь речь идет о люцее «восьмой раковины», возлюбленной самого Божественного! Сейчас ты соберешься с духом и расскажешь нам все, что знаешь. А потом с легким сердцем пойдешь к себе, будто ничего не произошло. Да еще и получишь пару золотых. Ведь так, Сюркуф? Мы готовы заплатить три, нет, — пять инфектов этому нежнейшему невиннейшему созданию?

— Конечно! — буркнул Вишневый внезапно подобревшим голосом. — Берктоль заплачу.

— Целый берктоль. О, добряк Сюркуф, ты, как всегда, непостижимо щедр.

Одрин послал Вишневому легкий уважительный поклон и вновь обратился к люцее:

— Не забывай, тебе нужно хорошенько отдохнуть, ибо завтра, как условились, нам предстоит свидание. А я не хочу, чтобы моя юная шалунья вновь страдала головными болями. Так что?

Зирона всё еще молчала.

— Пойми. Мы застали тебя здесь, в «восьмой раковине». А Андэль бесследно исчезла. К тому же на тебе ее драгоценности. Что могут подумать эти суровые воины? Сюркуф вынужден будет забрать тебя с собой, в Круглый Дом. Слышала о нем? Это самое мрачное место в Грономфе! Ты даже не можешь представить, что тебя там ожидает. И я ничем не смогу тебе помочь.

— Я всё расскажу, — наконец пролепетала красавица, утирая со щек слезы.

Мужчины многозначительно переглянулись.

Вистрога с беглецами долго маневрировала, огибая стоящие на рейде корабли. Когда-то судно было галерой, увлекаемой вперед не только парусами, но и доброй сотней гребцов-рабов, что, несомненно, добавляло ему боевой сноровки. Однако сейчас портики для весел были задраены, уключины сняты, и мирный торговый парусник, быстроходный именно по понятиям парусного флота, вынужден был долго лавировать, чтобы пересечь Внутреннее озеро, обходя множество разных кораблей, собравшихся со всего света.

Наконец вистрога приблизилась к первому форту, который предварял извилистый проход, соединяющий гавань с Анконой. Этот четырехугольный форт, впрочем, как и остальные семь его братьев-близнецов, выступал вперед, перекрывая добрую половину русла. Стены грозной крепости монолитной скалой нависали над проплывающими по фарватеру кораблями, заставляя иноземных моряков, впервые приплывающих сюда, высоко задирать головы. Арпад, которому еще в юности довелось служить в гарнизоне одного из фортов, знал, что каждый из них представляет из себя гигантскую башню — триста на триста шагов — и снабжен сотней тяжелых метательных механизмов особой конструкции, которые размещены пятью ярусами на верхней открытой площадке и во внутренних галереях. Малейшее неподчинение судна приказам портового командования — и сверху на палубу, довольно точно, поскольку каждая пядь водного пространства была давно пристреляна, полетят каменные глыбы и тучи огненных метательных снарядов. От первых полученных пробоин корабль начнет тонуть, разлетятся в щепки мачты, и рухнут на головы морякам снасти, а чуть позже от судна останутся лишь дымящиеся обломки, покачивающиеся на воде, и несколько барахтающихся матросов, которых добьют лучники, состязаясь в меткости. Арпад несколько раз собственными глазами наблюдал такую ужасную картину.