Джиппи не знал ответа на этот вопрос. Как только Марков отпустил его, в голову вернулась резкая пульсирующая боль.

Марков открыл дверь маленького аккуратного домика в Ист-Сайде.

– Смотри-ка, опять идет снег, – сказал он.

Роуленд стоял у окна номера-клетушки в «Пьере» и смотрел в темное небо. Он уже принял душ, побрился, сменил один темный костюм на другой, но все еще пребывал в нерешительности. Пойти или остаться? Пойти на риск или отступить? Было уже почти семь, а он никак не мог принять решения. На одной чаше весов лежали его привязанность к Колину, подкрепленная аргументами Эмили, на другой – его собственные надежды и желания.

Будучи решительным человеком, Роуленд ненавидел сомнения. Он презирал нерешительность в других и тем более в самом себе. Он перечитал письмо, которое недавно получил от Линдсей. Когда он читал его в первый раз, в Лондоне, ему казалось, что интерпретировать его можно только одним способом, но теперь он видел, что возможны и другие трактовки. С глухим отчаянием он теперь думал, что это письмо вполне можно расценивать как прощальное. В нем Линдсей словно бросала последний взгляд на что-то, что она с сожалением, но решительно отвергала.

Идти или не идти? Он смотрел на улицу, на людей, спешивших на праздничные вечеринки. Почему он бездействовал раньше? Почему именно в этом случае он сомневался и чего-то опасался? Он снова поднес письмо Линдсей к свету, пытаясь проникнуть в смысл фраз: «После твоего звонка ко мне пришел Колин… Эти ставни, которыми я так восхищалась, – открыты они или закрыты? Кляксы из-за ручки, она плохо пишет… Ты увидишь, я очень изменилась».

Он сложил письмо. В сердце звучала невнятная мольба о чем-то. Он прижался лбом к стеклу и стал смотреть на падающий снег. У него возникло ощущение, что время остановилось, а стрелки часов замерли. Он поднес часы к уху и услышал, что они тикают.

– Нам обязательно надо идти? – спросил Паскаль жену, завязывая галстук. Галстуки он терпеть не мог. – Смотри, какой снег! «Плаза» в тридцати кварталах отсюда. Может, лучше позвонить Линдсей и сказать, что мы не сможем прийти?

– Я не знаю, где она. – Джини сидела за туалетным столиком в комнате для гостей в доме своих друзей, живших в северной части Вест-Сайда. Она сосредоточенно собирала свои светлые волосы в узел. Сегодня вечером она хотела быть красивой и чувствовала, что это ей удастся. Она внимательно разглядывала строгий овал лица, гладкую кожу. Ни одной морщины, отцовский дом продан, она свободна и начинает новую жизнь. Она взяла нитку жемчуга и приложила ее к платью.

– Нельзя ее подводить, – сказала она, отложив жемчуг. – Мы можем не задерживаться там надолго.

– Мы не можем задерживаться там надолго. Нам надо вернуться сюда к обеду. Это совершенно сумасшедшее предприятие. А вдруг Люсьен проснется?

– Дорогой, он не проснется, а если проснется, за ним здесь присмотрят. Они его вконец испортят. Неужели тебе не интересно посмотреть на нового ухажера Линдсей? Я заинтригована.

– Как все женщины. У меня это не вызывает ничего, кроме скуки. Надеюсь, им будет хорошо вместе, остальное меня не интересует.

– А меня интересует. Все это так неожиданно. А я уже начала подозревать, что она нацелилась на кого-то другого. – Она помолчала, изучая свое отражение в зеркале. – На совершенно неподходящего ей человека. Поэтому я рада, что она взялась за ум.

Паскаль не ответил. Он подошел к окну, раздвинул шторы и посмотрел на улицу. Окна квартиры, расположенной на четвертом этаже дома на Риверсайд-драйв, выходили на Гудзон. Сейчас река и небо слились воедино и еле просматривались за пеленой снега. Паскаль отошел от окна и стал раздраженно мерить шагами комнату.

Джини наблюдала за ним в зеркало. Она вдела в уши жемчужные серьги. Она знала, что именно раздражает ее мужа, и это не имело никакого отношения к встрече с Линдсей. Паскаля уже начинала угнетать домашняя обстановка. И она понимала, что, когда они начнут работать над книгой, это чувство у него притупится, но не исчезнет.

– Тебе не хватает твоих войн, Паскаль, – произнесла она, чувствуя, что выбрала неверный тон.

– Мои войны? – Он метнул на нее острый взгляд. – Это не я устраиваю войну, я ее только фотографирую.

– И все равно ты по ним скучаешь.

– Возможно, я скучаю по тому, что умею делать лучше всего остального, – холодно бросил он. – Джини, нам уже давно пора выходить. Ты наконец готова?

На мгновение Джини охватил страх. Она смотрела на свое отражение в зеркале, и ей казалось, что она проходит сквозь стекло и видит, как повторяется история. Когда Джини сообщила Элен, первой жене Паскаля, о том, что он решил порвать с войнами, та улыбнулась странной улыбкой.

– Джини, дорогая, – сказала она. – Какая победа! Мне не хотелось бы этого говорить, но могу поспорить, что он не продержится и полгода.