Колин обернулся, по-прежнему размахивая руками. Роуленд, стоявший в двух футах от него и вместе с Катей и Томом наблюдавший за представлением, шагнул и крепко схватил его за руку.

– Том, у нас, кажется, будут проблемы, – сказал он.

– Это была прекрасная речь, Колин, – с искренней теплотой проговорила Линдсей. – Я словно увидела все это собственными глазами. А ночь была холодная?

– Холодная? Стоял лютый мороз. И было три часа ночи. Темень – хоть глаз выколи.

– Был июль, – спокойно уточнил Роуленд. – Том, возьми его за другую руку.

– Вперед, Колин, вперед. Нет, не надо спорить. Том, ты его тащи, а Катя пусть толкает. Вот так, правильно. К счастью, ваша квартира недалеко. Идите с ним вперед. Теперь Линдсей. Осторожно, Линдсей, ступени скользкие.

– Нет, не скользкие.

– Это обманчивое впечатление. Здесь слишком мало света. Будет лучше, если я возьму тебя за руку. Вот так. Держись за мою руку.

– У тебя такие хорошие руки, Роуленд. Теплые. Я обратила внимание на твои руки в самую первую нашу встречу. Очень сильные руки.

– Наверное, это благодаря альпинизму.

– Альпинизм – вот что меня беспокоит. – Они дошли до ворот на мост. – А где же Колин?

– Он ушел вперед. Не беспокойся за него. С ним Том и Катя.

– Я беспокоюсь не из-за Колина, а из-за альпинизма. Я страшно беспокоилась вчера ночью, потому тебе и позвонила. – Она подняла голову и взглянула Роуленду в лицо. – Знаешь, я тебя видела. Веревка оборвалась, и ты полетел в пропасть. Я так перепугалась!

– Ну, случалось и такое, хотя нечасто.

– Неужели это правда?

Линдсей прижалась к Роуленду, и это было так приятно, что по ее телу пробежала дрожь. Роуленд обнял ее за талию, и они пошли дальше.

– Линдсей, – нежно сказал он. – Что случилось? Почему ты плачешь?

– Жизнь меняется. – Она всхлипнула. – Моя жизнь больше не укладывается в рамки, не подчиняется правилам. Я не могу…

– Что ты не можешь?

– Я всегда знала, где север. А теперь не знаю. Он сдвинулся, Роуленд. Он становится то югом, то востоком.

– Это случается в жизни.

– Я сейчас разревусь по-настоящему. Уже ничего нельзя сделать! О черт… Прости, Роуленд.

Она безутешно рыдала, не замечая дороги. Потом обнаружила, что стоит у дома, который, кажется, ей знаком. Наружная дверь была открыта. Она смотрела на дверь, пока из нее не вышли ее сын и Катя.

– Том, мне очень жаль, что все так получилось. Колин меня здорово подвел.

– Все в порядке, Роуленд, не беспокойтесь.

– Теперь слушай, Том. Он может захотеть с тобой подраться. Если это случится, скажи ему, что вы подеретесь утром, тогда он снова заснет. Когда проснется, кофе – как можно больше. Да, и еще. Катя…

– В чем дело, Роуленд?

– Он может сделать вам предложение, имейте в виду.

– Я уже об этом слышала.

– Самое лучшее, что можно сделать, немедленно дать согласие. Это помогает избежать слезливой стадии, которая обычно идет следом. Я возьму машину Линдсей и отвезу ее в Лондон. Линдсей, обопрись на минутку о Тома. О-о, да она спит. Держи ее.

Том поддерживал Линдсей, пока Роуленд что-то делал в «Астоне». Он протянул Тому ручку переключения скоростей и ключи.

– Это наилучшее решение. Он знает, как поставить ее на место, но будет не в состоянии это сделать, пока полностью не протрезвеет. Я очень благодарен вам обоим. Позвоню завтра утром. И еще раз простите.

Тем временем Линдсей начала просыпаться. Что-то мягкое, пахнущее розовыми лепестками коснулось ее щеки. Это было приятно, хотя тоненький голосок у нее внутри настойчиво утверждал, что с этим поцелуем что-то не так. Она все еще пыталась разрешить эту загадку, когда рядом оказался ее сын, кажется, читавший ей что-то вроде нотации, но, по-видимому, простивший ее. У нее возникло ощущение, что ее сын над чем-то подсмеивается про себя. Потом она услышала удалявшиеся шаги, потом дверь закрылась.

И как только она закрылась, две сильных руки обняли ее, и ее мокрое лицо прижалось к чему-то мягкому и теплому. Внутренний голос теперь говорил совершенно отчетливо: оно было не в самом поцелуе, а в том, кто ее поцеловал. Она подняла голову и некоторое время всматривалась в лицо Роуленда. Он явно не сердился, казалось, его что-то забавляет и одновременно удивляет. У него были самые зеленые глаза, какие ей когда-либо приходилось видеть, и сейчас она не видела в них ничего, кроме доброты и сочувствия.