Томасу захотелось влепить ей пощечину. Она всегда любила разыгрывать сценки, но такая игривость после развода...

«Если дети захотят» в одностороннем порядке означало, что надо менять планы, приспосабливаясь к ее расписанию. «Привези их домой» значило привези их в настоящий дом. Это дерьмово смотрелось даже в лучшие времена. Но как могла она теперь?..

Томас свирепо взглянул на нее.

— Где она? — спросила Нора, внимательно оглядываясь. — Рипли!

— Она еще у Миа, — объяснил Томас — Хочешь, чтобы я ее привел?

Нора закусила губу.

— Нет, нет, ничего, все в порядке. Я заеду попозже...

Две слезы скатились из-под темных очков. У Томаса дыхание перехватило от чувства собственной вины и угрызений совести.

«Как всегда с ней трудно».

— Не глупи, — сказал он. — Будешь кататься туда-сюда. Я соберу ее вещи... Ах да... Что же ты не заходишь?

«Только умоляю — ни слова о нашем мальчике!»

Нора вытерла слезы, затем молча прошла в гостиную.

И снова Томас невольно поразился, какие они разные с Сэм. Нора была темноволосой и смуглой, тогда как Сэм вся словно светилась; Нора была по-матерински мягкой в тех случаях, когда Сэм все еще оставалась напряженной, как школьница. Томаса волновал не результат сравнения — обе были красивы, каждая по-своему, — главное был сам процесс.

От привычного, нормального не осталось и следа.

— Хочешь кофе?

Нора кивнула, снимая очки. Глаза у нее были красные, тушь размазалась.

— Помнишь, какой кофе я люблю? — спросила она.

— Два кусочка сахара, сахарский черный, — сказал Томас, изображая радость. — А ты помнишь, какой люблю я?

— Один сахар, скандинавский с молоком, — ответила Нора, улыбаясь или пытаясь улыбнуться.

У Томаса сжалось сердце. Это была одна из тех расхожих прибауток, с помощью которых муж и жена замазывают тончайшие трещинки в своей близости. Глупость всегда помогала наводить глянец.

Пока Томас наливал воду, Нора стояла прислонившись к дверному косяку кухни. Точно в том самом месте, где прислонилась к нему Сэм в тот вечер, когда попросила его поехать с ней в Вашингтон.

«Пока порядок, — подумал Томас — Будем делать вид, что ничего не замечаем».

— Ой! — воскликнула Нора. — А где ее альбом? Помнишь, фотографии, которые мы подарили ей, когда Бар был щенком?

— В кабинете, наверное, — ответил Томас — Там, на полках... Думаешь, это хорошая мысль?

Нора уже была на полпути к гостиной.

— Не знаю, Томми. Я решила, что...

Конец фразы потонул в бульканье кофеварки. Немного позже он нашел ее в кабинете. Нора стояла перед постером с картой Земли: Британская Колумбия и Аляска сине-зеленым пятном выступали из-за ее плеча. Она смотрела в небольшой фотоальбом, будто изо всех сил старалась что-то там выискать. Быстро взглянув на Томаса, она закрыла альбом и почти благоговейно положила его на стол.

— Нора?

Она прислонилась к постеру и начала сползать на пол. Очки выскользнули у нее из руки.

— Я забыла, — сказала она, слабым движением указывая на альбом. — Забыла, ч-что там фотографии... фотографии...

Она расплакалась.

Томас сжал ее в объятиях, даже не заметив, когда успел пересечь кабинет. Нора вздрагивала и рыдала.

— О, Томми, — тяжело вздохнула она. — Пожалу-уйста, пожалу-уйста...

— Тсс... Нам остается только ждать, милая... Покажи, что ты сильная, хотя бы Рипли.

— Рипли, — вздохнула Нора. — Рипли... — повторила она, как если бы это была ее последняя мантра, последняя оставшаяся у нее молитва.

Она смахнула мокрую от слез челку, посмотрела на Томаса полными такой муки, такими ранимыми глазами. Она казалась такой искренней, такой брошенной и беззащитной. Такой настоящей.

Они поцеловались. Это был медленный, нежный и обнадеживающий поцелуй. У Норы был привкус мяты.

Тут же губы ее отчаянно впились в его губы. Ее руки блуждали по его спине. Она прижалась к нему. Он стиснул ее правую грудь, почувствовал ее дыхание у себя во рту.

Левой рукой он задрал ее юбку и просунул ладонь дальше, между бедер, коснувшись теплого мягкого хлопка. Теперь она совсем задыхалась. И не отпускала его, обхватив его член холодными руками.

Он разорвал ее трусики и прижался к этому влажному, горячему. Она перебросила ногу через его бедро, и внезапно, ошеломительно он вошел в нее.

«Нет», — шепнуло что-то у него внутри, но было слишком поздно.

Она вскрикнула, ее влажные губы проехались по его щеке. Он толчками входил все глубже и глубже.

— М-м-м, — стонала она, — м-м-м...

Она вцепилась в него руками и ногами, и он ощущал этот мягкий, умоляющий, жаждущий центр, средоточие всего. Ненасытный рот.

— Наверх, — выдохнула она.