— Значит, Рамачандран [32] ошибался? — спросил Томас.

— Рамачандран? — воскликнул Маккензи. — Ошибался? Помилуйте, это то же самое, что сказать, будто ошибалась вся древнегреческая медицина. Слово «ошибаться» тут абсолютно непригодно. Мы так далеко продвинулись...

Он внезапно оборвал фразу, его широко открытые, полные энтузиазма глаза превратились в трезвые и лукавые щелочки. Он уже не хохотал, а хихикал.

— Вы здорово придумали, — обратился он к Сэм, грозя ей пальцем. — Привести еще одного профессора... Вы ведь знали, что меня будет гораздо легче расколоть, если я заведу беседу на какую-нибудь узкопрофессиональную тему. Вы вообразили, что мы, интеллектуалы, довольно предсказуемы и тщеславны?

Он придавил окурок большим пальцем.

Сэм улыбнулась и покачала головой. Казалось, ей важно избегать пристального взгляда Томаса.

«Конечно, — подумал Томас — Зачем еще ей было приводить его? Из-за его легендарных способностей к наблюдению?»

Он понимал, что накопившаяся в нем обида была прежде всего результатом двух последних дней. Разве Сэм не просила его читать между строк? Но что еще важнее — разве не взяла она на себя обязательство использовать все имеющиеся в ее распоряжении средства, чтобы избежать повторения случаев с Синтией Повски и Питером Халашем? Обхаживать Томаса вряд ли значилось на первом месте в списке ее приоритетов; этого не могло быть, потому что этого не могло быть никогда.

— Скажите, — каким-то странным голосом начала Сэм, — вы когда-нибудь проводили операции на Нейле, доктор Маккензи?

Вопрос показался сам по себе очевидным только после того, как она его задала. Должно же было найтись какое-то объяснение, почему Нейл обратился к немыслимому.

События принимали слишком стремительный оборот.

— Никогда, — ответил Маккензи. — А почему вы спрашиваете?

Томас уставился на него:

— Именно так вы и должны были ответить, не правда ли?

— Пожалуйста... Мы с вами знаем, как это действует.

— Вот и не будем переливать из пустого в порожнее, — сказал Томас. Он понимал, что вмешался в разговор потому, что злится, что ему бы помалкивать в тряпочку, но слова вылетали у него сами собой, не сообразуясь со здравым смыслом. — Что вы можете нам рассказать, доктор Маккензи?

Маккензи откинулся на стуле, его оценивающий взгляд поражал внезапной серьезностью. Он потянулся к пачке и вытащил новую сигарету. Стрела угодила в цель.

— Знаете что? — спросил Маккензи и скосил глаза, прикуривая сигарету. — Теперь припоминаю, но очень немного.

— Дайте-ка, я угадаю, — сказала Сэм. — Это все засекречено.

Раздался взрыв заразительного смеха, всколыхнувший облако дыма.

— Не совсем, агент Логан. Не совсем.

— Тогда в чем дело?

— Вот в этом-то, агент, вся и суть. Нейл Кэссиди и в самом деле нравился мне. Это самый блестящий человек, которого я когда-либо знал. — Глаза Маккензи округлились, в них появилось виноватое удивление, словно он неожиданно споткнулся о какой-то неловкий факт. — И я решил, что мне не совсем нравитесь вы...

— Но разве вы не чувствуете, что вас предали? — выпалил Томас. Удивительно, как быстро они приближались к цели.

— Точно, — добавила Сэм. — Если что-нибудь из этого всплывет, то прощай, карьера... а может, и того хуже.

— Вероятно, до этого не дойдет, — ответил Маккензи. по-прежнему чувствуя себя в своей тарелке. — Думаю, мы с вами понимаем, что шансы на это ничтожно малы.

Томас посмотрел на Сэм, не уверенный, как истолковать последнее замечание. Так кто с кем говорил на узкоспециальные темы? Но она просто в упор смотрела на Маккензи, словно взвешивая про себя какое-то ужасное решение.

Доктор Маккензи неожиданно встал, держа сигарету во рту и засовывая пачку в карман.

— Что ж, мне пора, — сказал он так, словно они только что пообедали вместе рыбой с жареным картофелем.

Резко повернувшись, он направился к двери. Томас остолбенел.

— Маккензи! — крикнул он, не обращая внимания на остальных посетителей бара, хотя и был уверен, что все лица сейчас обращены к нему.

Маккензи повернулся и остановился в позе ожидания.

— Понимаете ли вы, — Томас бросил нервный взгляд на завсегдатаев, — что если вы вот так уйдете от нас, то могут пострадать люди, реальные люди?

Маккензи медленно прикрыл веки. Печально улыбнулся. И сказал, игнорируя вопрос Томаса:

— Спросите себя, профессор Байбл, так ли уж вы уверены, что у масс нет никакой надежды уловить суть спора — зачем же тогда наш друг Нейл делает все это? Он никогда не производил на меня впечатления чересчур оптимистичного человека.

Старик повернулся, чтобы шмыгнуть во входную дверь, но помешкал и покачал пальцем.

— И еще одно, профессор Байбл...

— Да?

— Вам следовало бы знать, что я по-своему завидую вам.