Крохотный пузырек внутри вдруг раздулся от страха, угрызений совести и жалости к себе. Лежа один на полу, он крепко обхватил себя за плечи и стиснул зубы. Он чувствовал себя макакой, в отчаянии забившейся в угол какой-то большой клетки, наблюдавшей за остальной стаей широко открытыми непонимающими глазами.

«Нейл и Нора...»

Но его дети... С ним были его дети. Они были его тотемом, в них крылось неизъяснимое очарование. Частица его, и в то же время не он — нечто самостоятельное, что как раз и придавало им такое значение. Нечто, ради чего стоило умереть в этой жизни, в мире, где жертвенность сменилась деловой болтовней.

Фрэнки над ним бился и ворочался во сне. Несколько раз Бар ударял хвостом по матрасу. Томас улыбнулся, представив ликующие лица детей, когда они обнаружат его поутру. Здесь. Между ними.

«Па-а-а-а-па!»

Пока они с ним, он никогда не будет один.

Двое стоят на подъездной дорожке, и только один притворяется, что он — человек.

— Моя мать, — говоришь ты.

— А что с ней?

— Просто она всегда говорила, чтобы я не делала такого.

— Люди вроде тебя не верят в таких, как я. Не по эту сторону стекла.

— Тогда я останусь здесь. Правда, никаких проблем.

— А как же кровь? Там везде кровь на тротуаре. Давай, давай заходи, не глупи.

Я улыбаюсь: так ли уж важно говорить тебе, что кровь не моя?

Вместо этого я говорю:

— Какой идиот.

Когда ты поворачиваешься, чтобы проводить меня, мои глаза представляют, что будет дальше. Ты даже придерживаешь дверь — с такой готовностью — кусок мяса.

Как мне описать это?

Я имею в виду, что ненавижу тебя, но на самом деле это не важно. Я думаю о Дамере, [30] открывающем холодильник, по порядку расставляющем банки с содой. Для меня больше нет загадки в том, что он чувствовал, что думал, перечисляя свои свежезамороженные трофеи. Я знаю, что он, как и я, видел ужас в лицо. Он видел тебя так же, как вижу тебя я. И какая-то часть его отвращала свой лик от содеянного, сжималась в комок, терзаемая угрызениями совести. Какая-то часть его вопияла: «Что я наделал — что-я-наделал...»

Но, ты видишь, ему просто не важно.

Ты была всем. Корчилась, визжала — получеловек-полуживотное — животное на бойне, кукла. Ты значила для меня все. Вкус слюны, дрожь прикосновения, блеск глаз, горящий взгляд, упершийся в его брюхо. Единственное настоящее, подлинное.

А ему было не важно.

18 августа, 8.39

«Странно, должно быть, узнавать людей так, как это делаете вы...»

Это было первое, что сказала Сэм, когда они съехали с подъездной дорожки Томаса на следующее утро. Она прибыла в разгар кромешного утреннего ада. Фрэнки пребывал в одном из самых убийственных своих настроев — просто отродье, — и его бесконечные «Нет!» звучали по-шекспировски вселенским отрицанием. Создавалось такое впечатление, что его вопли обращены к Всемогущему Господу. Томас отволок плачущего сына к Миа, пока Сэм наблюдала за ними с подъездной дорожки, прислонившись к своему «мустангу».

«Минутку», — крикнул ей вконец выведенный из себя Томас, бросив на Сэм виноватый взгляд.

Рипли, разумеется, вела себя как сущий ангел. Она не Фрэнки, заверила Рипли Сэм, одарив ее солнечной безмятежной улыбкой и вежливо поздоровавшись под вой своего братца. Миа выглянул из своей двери с сеткой; выкидоны Фрэнки не произвели на него никакого впечатления. Он и не пытался скрывать своего интереса к Сэм, едва заметив, как дети прошмыгнули мимо.

— Фрэнки сегодня не с той ноги встал, — сказал Томас, хотя Миа достаточно было и одного взгляда, чтобы все понять. — Ну, совсем не с той. У меня теперь такое чувство, что мне следовало бы подстричь тебе лужайку.

— А у меня такое чувство, что мне следовало бы подстричь твою, — ответил Миа, внимательно оглядывая Сэм, как водитель грузовика, любящий прокатиться с ветерком.

Улыбнувшись, он помахал ей.

— Хм, по-моему, она перепутала адрес, как тебе кажется?

— Я-то все еще временами закладываю за галстук, — рассмеялся Миа. — Надо бы меня расследовать.

Томас улыбнулся и покачал головой.

— Куколка, правда?

Где-то в доме Фрэнки пронзительно кричал на Рипли.

— О нет, только не она. Она — лисичка.

— По-твоему, выходит, я — цыпленок?

Миа проигнорировал его слова, вместо этого крикнув Сэм:

— Держитесь основного потока и выедете прямехонько на восемьдесят седьмое!

Томас обернулся как раз вовремя для того, чтобы заметить улыбку Сэм и кивок, означавший сомнительную благодарность.

Теперь, сидя в машине рядом с ней, Томас обдумывал ее слова, стараясь противиться очарованию Сэм. Солнечные лучи струились на нее, но их ослепительное сияние умерялось тонированным лобовым стеклом. Облегавшие бедра и талию черные как уголь юбка и пиджак казались раскаленными. Она с ног до головы выглядела с иголочки, и даже запах нагревшейся на солнце ткани вызывал у Томаса приятное, щекочущее чувство новизны.

— Сомневаюсь, что я так уж хорошо «знаю людей», — сказал он, глядя в окно на промелькнувшее мимо кирпичное бунгало. Мать семейства в садовых перчатках и фартуке пронеслась за стеклом. Она сердито выговаривала плачущей девочке, которая держала сломанный цветок: «Только посмей еще разок!..»

Томас чувствовал себя таким же подавленным, будто отчитывали его.

Сэм с сожалением улыбнулась. Все словесные пути вели к Нейлу; она знала это не хуже Томаса.

— Ну, — запинаясь, произнесла она, — можно знать и можно знать...