— Вы не продержите его там вечно…

— Через несколько лет это уже не будет тебя волновать. Даже если ты законсервируешь себя в этом безумии, тебе будет больно лишь дольше, но это дольше не будет длиться вечно.

— Зачем ты пришла?

Целесс посмотрела на дверь, будто кто-то собирался зайти. Потом вернула взгляд ко мне.

— Я могу убрать его из твоей памяти. Если хочешь.

Сглотнув, я закрыла глаза. Тогда и полились слезы. Сами. Тихо, быстро, неожиданно.

— Отцепить не смогу, но с этим, думаю, ты справишься. — Помолчав немного, она вздохнула как-то судорожно, будто сама чуть не плакала. Но глаза были сухими. — Мы много говорили. Я ни с кем не говорила так много, даже с Андресом. Мы говорили даже о псионической коррекции, какую практикуют в Немом замке. Я могла бы, если бы он позволил. Тогда бы можно было думать о том, чтобы выйти…

— Зачем ты мне это говоришь? — Остановила я ее.

— Я не могу закрыть огромные пласты памяти и вбить в сознание элементарные человеческие законы собственному кузену без его разрешения.

— Целесс, прости, но это все чушь. Он сделал ничуть не больше любого, кто участвовал в войне.

— Он ланит! — Целесс дернула головой. — Полукровка… Он воспитан так, что в будущее страшно заглядывать. Если бы не остановили тогда, сам бы он не остановился никогда. Чувства, желание, любовь — это все ничтожно, когда речь идет о…

— О невоспитанном и беспринципном монстре, не гнушающийся ничем для воплощения своих не редко грязных прихотей. — Кивнула я успокаиваясь и поднимаясь из кресла. Вытерев лицо, я остановилась у двери. — Цель его нахождения в Немом замке — изоляция от общества? Ведь вряд ли речь идет о наказании, если выпускать все равно не собираетесь. Твои сестринские чувства, отцовская вина, материнская любовь Кларисс — все это и выразилось в верхней камере, необходимости согласия на вмешательство и разрешение на посещения?

— Дайан, перестань…

— Почему же вам так тяжело сделать еще один маленький шажок назад и позволить мне… быть там с ним?

— Жить там, ты хотела сказать? День за днем, год за годом, десятилетие за десятилетием? Весь твой план — это сыграть на отцовских чувствах Андреса. А уж если ты забеременеешь, конечно, дед не позволит родиться своему внуку в тюрьме.

— И ты на самом деле не веришь?

— В чувства Андреса — верю. И он сделает это. В твои — нет. У тебя мотивы суки в период течкой. И что делать, когда тебя не станет или ты просто ему надоешь? Сажать обратно? Потому что если ты и мнишь себя способной оказывать на Ройса влияние, то это лишь следствие его тщательно продуманной игры. От и до. Вплоть до камеры на двоих, кратковременного счастья и рождения ребенка. Кто защитит его лучше, чем дочь Андреса?

— И ты здесь именно потому, что мой план имеет абсолютно реальные шансы на успех.

— Я могу закрыть его в твоей памяти. Ни воспоминания, ни намека. Ты не будешь знать о его существовании. Зу очень быстро займет место в твоем сердце, и вы будете счастливы. Для тебя это самый лучший выход. Ты успокоишься и будешь свободна от него. Все мгновенно изменится. И ты будешь честна с собой и тем, кого любишь. Не смотри на меня так. Подумай. Наедине с собой. У тебя впереди вся жизнь. Ты забудешь о нем и так, но измаешься и исстрадаешься, определенно упустив такое близкое счастье. Я могу помочь, если хочешь. Ройс — это несколько дней твоей жизни. Даже месяца не наберется…

Поднявшись, Целесс замерла, взглянула на меня на прощание, и исчезла. Вернувшись к креслу, я села и обняла колени. Глаза были сухими. В мыслях пустота. Только ступни мерзли и ладони были холодными и влажными.

Неужели это правда? Неужели, Ройс — это несколько дней моей жизни? Интересно, необходимость спрашивать разрешения — это и есть выражение ланитского воспитания Целесс? Была бы я довольна, если бы она сделала это без спросу?

Почему-то появилось ощущение, что кого-то уже из моей памяти стерли. А возможно и не только моей, но и памяти всей страны. Как Ройс однажды сказал о контроле: один раз попробуешь, а потом уже сложно не контролировать. Случилась неприятность — вон из памяти. Стер и снова счастлив. Несчастная любовь — стер и счастлив…

Она не верит, потому что я боюсь. Ее вера мне не нужна. Важнее то, что я верю в Ройса. И не в свою способность влиять на него. А в простые чувства. Даже в самые низменные желания. Он воспитан так, что в его будущее страшно смотреть? Так ему восемнадцать было. Свой девятнадцатый день рождения он встретил в тюрьме. Я помню. Я узнала уже позже. Он спросил: «Уже май?». А я ответила: «Завтра май». Вот где-то в этом мае и был его день рождения. Совсем мальчишка.

И он стоял, припав плечом к стене и повернув подбородок в сторону кузины.

— Целесс предлагала закрыть все воспоминания о тебе… — Усмехнулась я, перебирая пальцы по решетке.

Полукровка повел подбородком, а потом оперся о стену спиной. Он смотрел на кузину и я не могла понять о чем он мог бы думать. Неуютно было в наступившей тишине. Я чувствовала себя глупо и в груди все сжималось. Как не пыталась, поймать его взгляд не удавалось.

— Пойдем, Дайан. — Кивнула ланитка на коридор, разворачиваясь. — Если ты уйдешь сейчас…

— Я не уйду.