Сотней метров ниже я вдруг поняла, что мое дыхание перестало превращаться на воздухе в парок. Еще через несколько минут и десятков метров теплеть начало все более ощутимо.

Когда под слоями теплых свитеров, рубашек, куртки, «чешуи» и «пузыря» по моей спине поползли мелкие капельки пота, все разумные и неразумные версии выдуло из головы напрочь. Кроме того, что по кораблю прошелся хлыст Огня, в голову уже не лезло ничего.

Доберись я до дна, наверное, взмокла бы от пота.

Но до дна я не добралась. Я зависла сотней метров выше, поскольку сначала не совсем поняла, что вижу. Но когда поняла…

Мощный фонарь высвечивал сероватую груду, ровным, рыхлым и, судя по всему, толстым слоем покрывающую дно колодца. В желтом луче метались ломаные, острые тени, складываясь в контуры чудовищ из ночных кошмаров.

Тени отбрасывали кости. Десятки, тысячи целых и неряшливо изломанных скелетов, черепов, отдельных костей.

Начисто, аккуратно обглоданных костей.

Где–то справа, почти за пределами светового круга, блеснула широкая металлическая полоса. Я узнала ее по трем алым штрихам — эмблеме форта. Это был ошейник с маячком.

Резким щелчком я выключила фонарь и переключила карабин в режим экстренного подъема. Мир дернулся и стремительно начал убегать вниз. Но достаточно ли стремительно, уверена я не была.

Пропавший экипаж уже нельзя назвать пропавшим. Он здесь. Весь.

И одинокая блестящая полоска металла благим матом вопила о том, что нас тоже хотят видеть. Здесь.

Запиликала рация, и голос Тайла прокричал сквозь нарастающие помехи:

— Возвращайся немедленно!!! Там… — на полуслове взревел какой–то визг, и рация замолчала. Секундой позже, потыкав в кнопки, я поняла — навсегда.

Я возвращаюсь.

Боюсь только, что не успею вернуться.

Я была солдатом и умела сражаться.

И потому сейчас не понимала, как могла об этом забыть.

Пробегая коридор за коридором с бешено колотящимся сердцем, я забыла обо всем. Сейчас я понимаю это, а тогда…

Легкие горели. Я хватала воздух ртом, не могла вдохнуть — и задыхалась от бега.

Я никогда не боялась темноты. Но тогда цепенела до паралича перед темной шахтой, потому что там могло затаиться…оно. И не могла заставить себя схватиться за скобы и бежать, бежать оттуда, к спасительному модулю. А потом… Я услышала.

Тихие, вкрадчивые шаги за спиной. И свет. Мягкий, золотистый светлячок, невесомо покачивающийся в раскрытой ладони.

Тело оцепенело, от напряжения свело судорогой шею — под диафрагмой свил гнездо ужас, превращавший тело в камень, — но я повернула голову и посмотрела назад.

Он протягивал мне руку, беззащитную открытую ладонь.

— Любимая, я пришел за тобой. Не бойся, все будет хорошо… — тихий, мягкий шепот прокатывается эхом по пустым мертвым коридорам.

Я смотрю на него широко открытыми глазами, не в силах отвернуться, не в силах сделать шаг. Темные волосы, темные, почти черные глаза. Когда–то до безумия, до слез любимые черты…

Я смотрю на тебя и понимаю…

Какое «когда–то», боги мои…

Я ведь люблю тебя, до сих пор люблю, несмотря ни на что!…

…

А ты меня — нет.

Как всегда, муж мой.

…

Пожалуй, с его стороны это и было ошибкой — самой, наверное, главной. Я вспомнила. Паралич спал так же резко, как погасший свет.

Я глубоко вздохнула и выпустила очередь разрывными патронами, не гладя, уже разворачиваясь к черной пасти шахты. И через минуту была уже далеко, карабкаясь вверх, вверх и только вверх.

Уже пробегая по коридорам сорок второго уровня, я понимала, что времени не осталось. Если он не один.

Было страшно. Не так, как внизу — обыкновенным земным страхом. Тем, который бывает, когда осознаешь всю свою уязвимость — тела, разума и воли. Было страшно за тех, кто остался в модуле. Они — еда, много еды. И странно, что он этого еще не понял.

Или — понял слишком хорошо?…

Я ворвалась в тот, последний, коридор с грохотом, с тяжелым топотом десантных ботинок и отзвуком очередей. Я хотела, чтобы меня услышали.