— Ладно вам, — я бросила Ремо новую упаковку антисептика. — Есть места похуже.

— Только далеко, — поддакнул Тайл. — Орие, посмотри правде в глаза — нас здесь не любят, и это стало слишком заметно.

— Меня тоже не любят. Потому что боятся. Вас они тоже боятся, только вы, ко всему прочему, еще и на них не похожи, — я хмыкнула. — Что же вы хотите от бедных провинциалов?

— А нам что делать, по–твоему? — огрызнулся он.

— Смириться, — серьезно ответила я. — Или уйти. И да осветит свеча Жизни тогда ваш путь.

Тайл неопределенно пожал плечами и ушел кормить мору. Активно растущая тварюшка потребляла мясо каждый день.

Тем временем Ремо, вооружившись перчатками, откинул одеяло и принялся обрабатывать хвост и уши пациента. Ребра на нем пересчитать на глаз стало еще проще, чем два дня назад: похоже, с тех пор, как мы его нашли, парень отощал еще больше. Поскольку есть он отказывался, как и отвечать на осторожные вопросы о том, какое питание его устраивает, Ремо на свой страх и риск перевел пациента на внутривенное кормление.

Судя по тому, что наш синий друг еще жив, с этим врач не промахнулся. Впрочем, это его исхудание и вялость постоянно крутились у меня в мозгу, вызывая ощущение, что я чего–то не замечаю. Чего–то важного.

«Он создает сложности», — так сказал сегодня утром Бес. — «Вы знаете об этом?»

Да, я знаю.

Я знаю это настолько хорошо, что сняла с голографий, снимков и заключений по три копии — и одна из них по дальней связи ушла в Корпус. Это стоило мне двухмесячных накоплений, но подкуп никогда не был делом дешевым.

Надеюсь, в условиях войны это заменит сезонный отчет.

Сложности…

Не так уж много у меня было мыслей по этому поводу, да ведь я и не оперативник. Все они от начала до конца могли оказаться ерундой, и зависело это только от Ремо и городской лаборатории.

Я посмотрела на «вампира», медленно перебирающего пальцами по одеялу. Ремо отошел, видимо, закончив на сегодня с процедурами. Взгляд черных глаз скользнул по потолку и остановился на мне.

— Как вас зовут? — неожиданно для себя самой произнесла я. — У вас есть имя?

Взгляд на мгновение замер и снова начал свое медленное шествие по потолку.

— Возможно, вы не в курсе, но в обществе принято давать имена, — с иронией обратилась я больше к себе, чем к кому бы то ни было. — Мне тут предложили поименовать вас за родителей. Хотите быть Лаппо? К сожалению, других вариантов пока нет, но если вы предложите сами…

— Ладно.

Вначале я подумала, что ослышалась. Но нет, мою бессмысленную болтовню действительно прервал ответ. Положительный ответ.

— Значит, Лаппо? — уточнила я, приподняв бровь.

Он медленно кивнул, по–прежнему глядя в пространство.

— Прекрасно.

Он закрыл глаза, недвусмысленно давая понять, что разговор закончен. Я бросила на него последний взгляд и встала с кровати. Подошла к застывшему на пороге перевязочной Ремо и вполголоса сказала:

— По–моему, у него начали выпадать волосы. Мазал бы ты ему заодно и голову этой своей дрянью.

— Я не буду спрашивать, как тебе это удалось, — ремен покачал головой.

— Почувствовал родственную вампирскую душу, — я безразлично пожала плечами. — А имя дурацкое.

— Кто же знал? — Ремо вдруг улыбнулся, беззаботно–проказливо, совершенно по–мальчишески. — В конце концов, он сам выбирал, не так ли?…

Я хмыкнула.

— Ая–яй, доктор. Я напишу на вас донос.

— Сама себе?

— Без всяких сомнений.

— «В глазах служителя Звезды есть тень ночная, ветер дня, свет солнца, рябь реки и неба, есть камень, смерти мрак и жизнь. Совсем немного». Помнишь, Латбер слагал когда–то песни под твоим окном?

— Отвратительные были песни. Мстил за поруганную любовь, надо думать. Неужели ты еще и запоминал, что он пел про мое черствое сердце?

— Местами было неплохо. Во всяком случае, образно. И заметь, все это он декламировал на заднем дворе офицерской казармы. Подобное мужество и идиотизм заслуживают сочувствия.

— Побыл бы ты на моем месте, перестал бы сочувствовать. Мне, между прочим, в тот раз хорошо перепало от сержанта за его художества.

— А все–таки? — Ремо уже откровенно смеялся.

— Издевайтесь, издевайтесь, — я быстро оглянулась по сторонам и показала ему язык. — Вот тебе, ящер противный!

Ремо засмеялся. И я, впервые за много лет, увидела, как смеются его глаза — тоже.