В доме опять хлопнула входная дверь, и опять кто-то вошел в его комнату. Но это был не отец. Берендей видел вошедшего: тот позвал его по имени, но он не отозвался. Вошедший помахал рукой у него перед глазами, покачал головой и вышел.

А Берендей шел по снегу между деревьев. Теперь он хотел только покоя. Какого-нибудь тихого места, где можно будет зализывать раны и дремать, чтобы набраться сил. Он вышел на поваленное дерево, корни которого взметнулись вверх на несколько метров, подняв с собой метровый слой земли. Берендей промял ложбину в сугробе у подножья вывороченных вверх корней и залег туда, как в берлогу.

В снегу было тепло, и он бы уснул, но раны не давали ему покоя. Он никак не мог достать языком грудь и, конечно, лоб. Зато все остальные раны он мог лизать бесконечно, и это тоже приносило наслаждение. Не такое, как еда, но похожее.

–  Егор!

Кто-то тряс его за плечо. За больное плечо под одеялом.

–  Егор, проснись.

–  Я не сплю, - ответил Берендей и заметил, что у него стучат зубы. Рана пульсировала в такт грохоту в висках, и казалось, что боль в плече бьет его по голове.

–  Вставай.

Это был Михалыч. Берендей сел на кровати. В комнате горел свет, как и во всем доме, а в печке потрескивали дрова.

–  Одевайся, пошли в баню.

Берендей не стал сопротивляться. В баню так в баню. Ему было холодно.

–  Давай-давай, - подгонял Михалыч, - просыпайся. Посмотри на себя-то. Весь в кровище, в грязи. И в постель!

–  Ты что, баню стопил?
– спросил Берендей.

–  Стопил. Только парить я тебя не буду, и так горишь весь. Вымою только.

–  И давно ты здесь?

–  Да часа полтора уже. Лежишь, как покойник, с открытыми глазами.

–  Да кто ж баню полтора часа топит?

–  Сказал же, помыться только. Котел скипел - и ладно.

Михалыч сам вымыл его, хотя Берендей возражал. Но он был слаб и у него кружилась голова.

–  Это крови из тебя много вытекло, - пояснил Михалыч.
– Щас чайку покрепче заварим, Лида тебе пирогов прислала, а я гранат купил. Доктор говорит, лучше всего гранаты помогают. Ну, еще, говорит, икра черная, но икры в магазин сегодня не завезли, так что извиняй.

–  Ты что, пешком сюда пришел?
– насторожился Берендей.

–  Не, меня участковый привез. Он сам хотел с тобой поговорить, но не стал тебя трогать.

Берендей оделся в чистое и сухое. После бани стало легче, и рану перестало дергать так сильно. В голове потихоньку прояснялось. Если не вспоминать сегодняшний день, все было не так уж и плохо.

Михалыч усадил его за стол, налил чаю и почти насильно затолкал в него очищенный кислый гранат.

–  Пирог с мясом будешь?
– спросил он.

Берендей покачал головой - пожалуй, чересчур сильно.

–  Ну и не надо пока. А теперь рассказывай мне все.

Берендей поднял на него испуганные глаза.

–  Ничего-ничего, - подбодрил Михалыч, - давай. Пока не расскажешь все, оно тебя мучить будет, изнутри грызть. Рассказывай все по порядку.

И Берендей рассказал. Он рассказывал долго, и чем дальше двигался его рассказ, тем сильней он чувствовал, как что-то отпускает, вытекает из него, как гной из нарыва. Он как будто переживал охоту заново, но глядя на себя со стороны. И чувства, облеченные в слова, осознавались совсем по-другому.

Михалыч слушал молча, изредка покрякивая и вставляя что-то вроде «Эх!».

–  И ведь что самое ужасное, Михалыч, - сказал Берендей, дойдя до того момента, как они вернулись на кордон, - я же два раза в него выстрелить не смог. В первый раз он ко мне во двор зашел, могилу чернышкину раскапывал. Я из форточки в него прицелился, а выстрелить не смог. А второй раз в лес на него пошел.

–  Да ты чё? Один?

–  Один, один. С дневки его поднял. Он прет на меня, как танк, а я не могу выстрелить. Как будто в человека целюсь.

–  И что?
– Михалыч затаил дыхание.

–  Что-что… Развернулся и рванул оттуда, на лыжах.

–  Это, знаешь, бывает. Я про такое слышал. А медведь - он же и впрямь как человек. И собаки на него как на человека лают. Однажды я медведицу взял. Давно это было, лет сорок назад. В Карелии мы охотились. Один взял, никого больше не было. Ну, снял шкуру с нее, гляжу - а это женщина. И груди, и руки с пальцами, и бедра пышные такие, как у Лидки моей. Я, веришь, часа два над ней плакал, как мальчишка. А как плавает мишка, видел?