Так, конечно, обстояли дела в старой армии. А в современной служат психологи, которые, прежде чем выбить дурь, всегда поговорят.

Все это вытравливает из человека мужчину и приучает хранить дурь внутри.

В настоящее меня вернул приближающийся к самолету открытый грузовик. Наше сопровождение – вместо привычного мини-вэна с маячком на крыше.

Мы последовали за грузовиком, но не подвалили к самым воротам, а остановились поодаль. Двигатели смолкли. Приехали.

Все еще моросило. Внизу я увидел шеренгу женщин с зонтиками и догадался, что они обходятся властям дешевле, чем аэродромный автобус. И еще я увидел солдат с "АК-47"; они стояли под гофрированным металлическим навесом. Двое мужчин подкатили к самолету трап.

Мои мысли снова скакнули назад – в Таншоннят ноября 1967 года, когда я в первый раз прилетел сюда.

Мы приземлились перед самым рассветом, и после кондиционированного салона 707-го "браниффа" меня обожгла волна горячего влажного воздуха, что показалось тем более необычным в ноябре, и я подумал, что мне предстоит долгий год – ведь я так любил осень и зиму в Бостоне.

На бетоне за веревкой стояли несколько сотен американских солдат в хаки с короткими рукавами и вещмешками и во все глаза смотрели на самолет. Машину, которая доставила нас сюда, сейчас заправят, и она все с тем же экипажем повезет их домой.

Я спустился в предрассветную мглу и прошел мимо них. Никогда не забуду гримасы на их лицах: большинство выражали непристойное любопытство, хотя были среди них оптимисты, сиявшие от счастья. Нам кричали: "Вы пожалеете об этом!" – или: "Наплачетесь, невезунчики!"

Я пригляделся к этим ребятам: у некоторых – позднее я понял, что это были ветераны, которые насмотрелись всякого, – были отсутствующие взгляды. И это стало первым моим ключиком к пониманию истины, что я оказался в гораздо худшем месте, чем представлял по рассказам и телерепортажам.

Мой сосед-француз вернул меня в явь вопросом:

– Что вы там такого интересного увидели?

Я отвернулся от окна.

– Ничего. Вспоминаю свою первую посадку в этом месте.

– В самом деле? Что ж, на этот раз все будет гораздо приятнее – никто не попытается вас убить.

Я улыбнулся, хотя отнюдь не был в этом уверен.

Ударил колокол – все встали и пошли на выход. Я взял сумку с полки над головой и через несколько минут ступил на алюминиевый трап, где улыбающиеся юные дамы над каждым раскрывали зонтик. Внизу мне вручили собственный зонтик, и я последовал к терминалу в затылок за остальными под пристальными взглядами стоявших под навесом солдат.

Мое первое ощущение от этого места – давно забытый запах дождя, непохожий на запах дождя в Виргинии. Легкий ветерок напомнил о горящем угле и густом пряном аромате близлежащих рисовых посевов – смесь запахов навоза, земли, гниющих растений – множества лет землепашества.

Я вернулся в Юго-Восточную Азию не во сне, не в кошмаре, а наяву.

При входе в терминал женщина отобрала у меня зонтик и предложила следовать за остальными, словно у меня могли быть иные планы.

Я вошел в дверь и оказался в зале международного прибытия, где царила атмосфера небрежения и запустения. Кроме моих товарищей по полету, в зале никого не было. Половину светильников успели выключить. Я не заметил ни одного электронного табло и вообще ни одного указателя. И был поражен тишиной: никто не разговаривал и нигде не звучало радио. По сравнению с салоном самолета здесь показалось очень сыро, и я понял, что кондиционеры не работали. В январе еще туда-сюда, а вот интересно, как здесь будет в августе?

Хотя какое мне дело – не самая великая из моих проблем.

Впереди возник ряд кабинок паспортного контроля, за ними единственная бездействующая и пустующая багажная карусель. Никаких носильщиков, никаких багажных тележек, и, как ни странно, нигде не видно таможни. И еще более странно – ни одного встречающего, хотя большинство пассажиров рейса были вьетнамцы. Неужели их родные с нетерпением не ждали прибытия родственников? Только потом я заметил солдат у стеклянных дверей, а за стеклом – толпы людей. В зал прилета никого не пускали. Очень необычно. Но и все это место казалось чрезвычайно необычным.

Я подошел к одной из кабинок и подал человеку в форме паспорт и визу.

Снова посмотрел в глухой зал за будками паспортного контроля и заметил свисавшее с потолка в дальнем конце терминала полотнище флага – красное с желтой звездой в середине, – символ победоносных северовьетнамских коммунистов. Полная реальность их успеха поразила меня, хоть и через четверть века, но с необыкновенной отчетливостью.

Когда я садился в Таншоннят в 67-м и 72-м, военным не разрешали проходить через гражданский терминал, но я вспомнил, что снаружи рядом с красно-желто-зеленым южновьетнамским флагом развевался звездно-полосатый американский. Ни тот ни другой здесь не видели больше двух десятилетий.