Я почувствовал, как у меня на лице выступил холодный пот. Услышал в деревьях птиц и насекомых и снова увидел себя в том овраге.

– Итак, он предлагал рукопашную, – объяснил я то ли Сьюзан, то ли самому себе. – Вьетнамец что-то цедил сквозь зубы. Я не знал ни единого слова, но отлично понимал, что он хотел сказать. "Давай посмотрим, какой ты смелый без своих пушек, без своих вертолетов и без своих самолетов. Без этого всего ты просто долбаный трус" – вот что он говорил. "Посмотрим, на что у тебя хватит духу, зажравшаяся, избалованная американская свинья" – вот что он говорил. И был уже в десяти футах от меня. Я посмотрел ему в глаза: никогда – ни до, ни после того случая – я не видел такой ненависти. Парень просто свихнулся. Он был ранен, может быть, остался один из всего подразделения. И шел на меня, как во время драки на школьном дворе. "Ну что, шпана, перебздел? Получай!" Сам не зная почему, я тоже кинул винтовку. Вьетнамец остановился, улыбнулся, снова показал на мою саперную лопатку, и я кивнул.

Я замолчал и стоял на камне у подножия горы. Никак не мог перевести дыхание и то и дело смахивал пот со лба.

– Давай уйдем, – предложила Сьюзан.

Но я покачал головой и продолжал:

– Так что неизвестно, кто из нас был больше ненормальный – он или я. Я отцепил от пояса саперную лопатку, установил лезвие под прямым углом к ручке и защелкнул замок. Снял каску и тоже швырнул на землю. Вьетнамец больше не улыбался – его лицо стало напряженным и сосредоточенным. Он смотрел мне в глаза и хотел, чтобы я тоже не отводил взгляда. Но я – шпана из Южного Бостона и прекрасно помнил, что в драке следует смотреть не в лицо противнику, а на его оружие. Мы кружили, подкрадывались друг к другу и не произносили ни слова. Он взмахнул мачете, и лезвие просвистело перед моим лицом. Но я не отступил – он был еще недостаточно близко. Однако моя лопатка была короче его мачете, и это создавало трудности в ближнем бою. Круг, еще круг – наконец он сделал выпад и направил косой удар мне в шею.

Я замолчал, вспоминая, что произошло дальше. Как ни странно, я никогда не рассказывал этот случай в деталях – все держал в себе.

– Я отпрыгнул назад, он промахнулся и снова пошел на меня, стараясь ударить острием лезвия в горло. Я отступил в сторону, споткнулся и упал. Вьетнамец хотел ударить по ногам, но я увернулся, и он рубанул по земле. Я тут же вскочил и отбил лопаткой новый удар. А затем, наподобие апперкота, двинул ею вверх по касательной в челюсть. Хорошо отточенное лезвие срезало кровавый ломоть мяса, и противник на мгновение оглушенно застыл.

Мне только этого и надо было – я взмахнул лопаткой, как бейсбольной битой, и почти отхватил ему правое запястье. Мачете вырвалось из руки и отлетело в сторону.

На этом можно было бы закончить рассказ, но я продолжал:

– Он стоял передо мной – игра была кончена. Я мог взять его в плен, мог отпустить или убить саперной лопаткой. Он стоял и смотрел на меня: вместо челюсти кровавое месиво, запястье на волоске. И что же я сделал? Вытащил свой десантный нож. На секунду в его взгляде промелькнул испуг. Затем он стрельнул глазами в сторону лежащего на земле мачете и потянулся за оружием. Я ударил его по голове, но он все тянулся к рукоятке. Тогда я взял его за волосы и, запрокинув голову, полоснул по горлу. До сих пор не могу забыть ощущения перерезаемых дыхательных путей и шипения выходящего воздуха. Я пересек артерии, и мне на руку хлынула струя крови. Я выпустил его волосы, но он продолжал стоять. Смотрел на меня, и я видел, как жизнь меркнет в его глазах. Но мы не отводили друг от друга глаз до тех пор, пока его ноги не подкосились и он не упал ничком на землю.

Я старался не смотреть на Сьюзан.

– Тогда я вытер нож о его штаны, пристегнул к поясу лопатку, вложил нож в ножны, подобрал винтовку и каску и пошел прочь. На краю оврага стояли два парня из моей роты, которых послали за мной. Они кое-что видели. Один из них взял у меня винтовку и сделал три пробных выстрела. "Оружие в порядке, Бреннер", – сказал он. Оба еще долго косились на меня. Да, мы все были немного не в себе. Но то, что случилось со мной, было уже слишком. И я это понимал.

Я старался припомнить, что было дальше.

– Один из моих товарищей подобрал автомат вьетнамца. "У косоглазого был полный магазин, – сказал он. – Как, черт возьми, тебе удалось сойтись с ним врукопашную?" Я не ответил. А другой похлопал меня по плечу: "Бреннер, ты должен стрелять в этих мудаков, а не резаться с ними на ножах". Оба рассмеялись. Потом один из них подобрал мачете. "Отсеки голову, а то никто не поверит в это дерьмо". И... я отсек. Товарищ присоединил штык к моей винтовке, нанизал на нее голову и подал винтовку мне...

Я посмотрел на Сьюзан и продолжал:

– Мы возвращались в роту и несли на штыке голову. И когда подходили к нашим позициям, товарищ закричал: "Не стреляйте! Бреннер взял пленного!" – и все засмеялись. Все хотели знать, как это произошло. А один солдат срезал бамбуковый ствол и насадил на него голову. Потом я все рассказал капитану и тем двоим, что меня нашли. И был явно не в себе – все смотрел на голову, которую носили на шесте. В тот же вечер меня перебросили на вертолете в базовый лагерь. Вместе с головой. И ротный писарь выдал мне трехдневный пропуск в Нячанг. – Я посмотрел на Сьюзан. – Вот так я очутился в Нячанге на побывке.

Мы со Сьюзан молча спустились к реке и там проверили, нет ли на нас пиявок. На Сьюзан ничего не оказалось, а я нашел на себе древесного кровососа, который уже начал раздуваться.

– Закури, – попросил я. И когда она разожгла сигарету, научил, как прижечь пиявке хвост, но так, чтобы не подпалить меня. Сьюзан поднесла сигарету к кровососу, он отвалился, она сняла его с моей спины и с возгласом отвращения отбросила в сторону.

– У тебя течет кровь. – Она приложила к укусу ткань и держала, пока ткань не пристала. Мы сидели на камне у воды и молчали.