Видя, что Томас еще сомневается, он спросил:

— Ну что, скажи мне, ради бога, тебе еще остается?

Томас промолчал, и сэр Гийом скользнул взглядом по ратникам, ждавшим за городскими воротами.

— Конечно, есть и другой выход. Ты можешь отдать им еретичку и передать ее на сожжение. Тогда клирики снимут с тебя отлучение.

— Этого я не сделаю! — гневно воскликнул Томас.

— Отведи ее солдатам, — сказал сэр Гийом, — и преклони колени перед епископом.

— Нет!

— Почему нет?

— Ты знаешь почему.

— Потому что ты любишь ее?

— Да, — ответил Томас и почувствовал, как Женевьева дотронулась до его руки.

Она понимала, что он страдает точно так же, как страдала она, когда церковь ее отринула, но она уже свыклась с этим ужасом, а Томас нет. И девушка понимала, что на это потребуется время.

— Мы не пропадем, — сказала она сэру Гийому.

— Но вы должны уйти, — настойчиво повторил нормандец.

— Знаю, — ответил Томас дрогнувшим голосом.

— Завтра я доставлю вам припасы, — пообещал сэр Гийом. — Лошадей, еду, плащи. Что еще вам нужно?

— Стрелы, — живо откликнулась Женевьева и обернулась к Томасу, как бы ожидая, что он добавит что-нибудь.

Но он все еще не пришел в себя от потрясения и плохо соображал.

— Тебе, наверное, нужны записки твоего отца, верно? — мягко подсказала она.

Томас кивнул.

— Заверни книгу в кожу, — попросил он сэра Гийома.

— Итак, завтра утром, — сказал рыцарь. — У дуплистого каштана, на холме.

Сэр Гийом проводил их из замка через улочку за домом священника к дверце в городской стене, за которой начиналась тропа, ведущая к водяной мельнице на реке. Рыцарь поднял засовы, с опаской приоткрыл воротца и, лишь убедившись, что снаружи никто не караулит, проводил беглецов вниз, к мельнице. А потом проследил за тем, как Томас и Женевьева пересекли каменную мельничную запруду и поднялись к кромке леса.

Добиться успеха Томасу не удалось. И он был проклят.

Дождь шел всю ночь. Тучи, принесенные холодным северным ветром, пролились хлестким ливнем, срывавшим листья с дубов и каштанов. Томас с Женевьевой, укрывшиеся от ненастья в дупле старого дерева, опаленного молнией, невольно вздрогнули от внезапного раската грома. Молний не было, но дождь хлестал по древнему стволу с неистовой силой.

— Все из-за меня, — сказала Женевьева.

— Нет, — возразил Томас.

— Я ненавидела этого священника, — сказала она. — Я знала, что не должна стрелять, но не сдержалась, когда вспомнила все, что он делал со мной.

Она уткнулась лицом в его плечо, и голос ее звучал еле слышно.

— Он поглаживал меня, когда не жег. Поглаживал как ребенка.

— Как ребенка?

— Нет, — сказала она с горечью, — как любовницу. И, терзая меня, он всякий раз громко молился за меня и говорил, что я дорога ему. Я ненавидела его.

— Я тоже ненавидел его, — сказал Томас, сжимая ее в своих объятиях, — за то, что он сделал с тобой. И я рад, что он мертв, — добавил лучник.

И тут же подумал, что и сам сейчас все равно что мертвец. Отверженный, лишенный надежды на спасение и обреченный на муки ада.

— И что ты будешь делать? — прозвучал из промозглой тьмы голос Женевьевы.

— Уж во всяком случае на родину я не вернусь.

— А куда пойдешь?

— Останусь с тобой, если ты захочешь.

Томас чуть было не сказал, что сама-то она вольна идти, куда пожелает, но промолчал, понимая: их судьбы переплелись так тесно, что нечего и пытаться уговорить девушку покинуть его. Да ему и самому вовсе не хотелось остаться без нее.

— Пожалуй, — предложил он, — вернемся в Астарак.

Будет ли от этого прок, Томас, разумеется, не знал, зато знал точно, что он просто не может приползти домой побежденным. Кроме того, он проклят. Терять ему теперь нечего, а приобрести он может вечное блаженство. И может быть, обретение Грааля искупит его грехи? Может быть, именно теперь, обреченный на вечные муки, он найдет сокровище и заново откроет своей душе путь к благодати.

Сэр Гийом прибыл вскоре после рассвета в сопровождении дюжины людей, которые, как знал нормандец, не предадут Томаса. Находившиеся среди них Джейк и Сэм, оба, хотели уйти с Томасом, но тот отказался.