У епископа был звучный голос. Его было далеко слышно. Единственным другим звуком, кроме ветра, был приглушенный говор горстки людей Томаса, переводивших речь прелата для не знающих французского языка лучников на английский. Томас надеялся, что епископ будет говорить по-латыни и один он сможет понять, о чем речь, но хитрый прелат предпочел, чтобы содержание его речи стало ведомо всем.

— Известно, что ты, Томас, — продолжил епископ, — некогда крещенный во имя Отца, Сына и Духа Святого, отпал от тела Христова, совершив грех предоставления убежища и крова осужденной еретичке и убийце. Имея в виду сие богопротивное деяние, мы, скорбя душою, лишаем тебя, Томас, и всех твоих соучастников и приспешников причастия тела и крови Господа нашего Иисуса Христа.

Он снова ударил посохом о землю, и один из священников позвенел в маленький ручной колокольчик.

— Мы отделяем тебя, — продолжил епископ, его голос отдавался эхом от высокой главной башни замка, — от сообщества верующих христиан и отлучаем от священных пределов церкви.

И вновь посох ударил о камни мостовой и прозвенел колокольчик.

— Мы отнимаем тебя от груди нашей святой матери церкви на небесах и на земле.

Звонкий тон колокольчика эхом отдался от камней главной башни.

— Мы объявляем тебя, Томас, отлученным и осуждаем тебя на предание геенне огненной с Сатаной и всеми ангелами его и нечестивыми присными его. За содеянное тобою зло мы предаем тебя проклятию и призываем всех любящих Господа нашего Иисуса Христа и верных Ему задержать тебя для предания надлежащей каре.

Он в последний раз глухо ударил посохом, бросил на Томаса грозный взгляд, а потом повернулся и пошел прочь в сопровождении сонма клириков и священной хоругви.

А Томас стоял в оцепенении. Его охватил мертвенный холод и ощущение пустоты. Как будто почва ушла из-под его ног и разверзлась бездна над пламенеющим жерлом ада. Ушло все, на чем зиждется земная жизнь; надежда на милосердие Божие, на спасение души — все было сметено, и сметено, как опавшие листья в сточную канаву. В один миг он превратился в настоящего изгоя, отлученного от Божьей благодати, милости и любви.

— Вы слышали епископа! — нарушил Робби воцарившееся на стене молчание. — Нам велено взять Томаса под стражу или разделить с ним проклятие.

Он положил руку на меч и обнажил бы его, не вмешайся сэр Гийом.

— Довольно! — крикнул нормандец. — Довольно! Я здесь второй по чину. Если Томас отстранен, командую я. Или кто-то хочет возразить?

Желающих не нашлось. Лучник и ратники отшатнулись от Томаса и Женевьевы, как от прокаженных, но никто не выступил в поддержку Робби. Изуродованное шрамом лицо сэра Гийома было мрачным как смерть.

— Часовые останутся на дежурстве, — приказал он, — остальные отправятся по своим койкам. Живо!

— Но мы обязаны... — начал было Робби, но непроизвольно попятился, когда сэр Гийом в ярости обернулся к нему.

Шотландец не был трусом, но в тот момент яростный вид сэра Гийома устрашил бы кого угодно.

Солдаты неохотно, но повиновались, и сэр Гийом задвинул в ножны свой полуобнаженный меч.

— Он, конечно, прав, — угрюмо буркнул рыцарь, глядя вслед спускающемуся по ступенькам Робби.

— Он был моим другом! — возразил Томас, пытаясь удержаться в этом вывернутом наизнанку мире хоть за что-то устойчивое.

— И он хочет Женевьеву, — сказал сэр Гийом, — а поскольку заполучить ее не может, то убедил себя в том, что его душа обречена. Почему, по-твоему, епископ не отлучил нас всех вместе? Да потому, что тогда мы все оказались бы в одинаковом положении и всем нам нечего было бы терять. А он нас разделил на чистых и нечистых, благословенных и проклятых, и Робби хочет спасти свою душу. Можно ли винить его за это?

— А как же ты? — спросила Женевьева.

— Моя душа сгорела много лет тому назад, — угрюмо ответил сэр Гийом, потом он повернулся и устремил взгляд на главную улицу. — Они собираются оставить снаружи, за городской стеной ратников, чтобы схватить вас, как только выйдете. Но вы можете выбраться через маленькие воротца за домом отца Медоуза. Там стражи не будет, и вы сможете перебраться через реку у мельницы. Ну а добравшись до леса, окажетесь в относительной безопасности.

Томас не сразу уразумел смысл сказанного, и лишь потом на него, как удар, обрушилось понимание того, что сэр Гийом велит ему покинуть замок. Бежать. Скрываться. Стать изгоем. Бросить отряд, о командовании которым он так мечтал, оставить свое новоприобретенное богатство, лишиться всего. Всего!

Он воззрился на сэра Гийома, тот только покачал головой.

— Тебе нельзя оставаться, Томас, — мягко сказал его старший боевой товарищ. — Иначе Робби или кто-нибудь из его приятелей тебя убьет. Среди остальных найдутся десятка два, кто станет на твою сторону, но если ты останешься, начнется бой, и они нас победят.

— А ты? Ты останешься здесь?

Сэр Гийом смутился, потом кивнул.

— Я знаю, зачем ты пришел сюда, — сказал он. — Я не верю, что эта проклятая штуковина существует, а если она существует, то не думаю, что у нас есть хоть малейшая надежда ее найти. Но мы можем заработать здесь деньги, а деньги мне нужны позарез. Так что я остаюсь. Но ты, Томас, уйдешь. Отправляйся на запад. Найди какой-нибудь английский гарнизон. Отправляйся домой.