— Ты ничем не лучше шотландца, — сказал рыцарь.

На вторую ночь после того, как они захватили замок, когда люди, высланные в рейд за фуражом, все благополучно вернулись домой, лошади были накормлены, ворота заперты, часовые расставлены, а ужин съеден, и бойцы в большинстве своем легли спать, Женевьева бочком вышла из алькова за гобеленом, где Томас предоставил ей кровать кастеляна, и подошла к очагу, возле которого устроился Томас с загадочной книгой своего отца. Обычно Робби и сэр Гийом спали в холле вместе с Томасом, но сегодня сэр Гийом отвечал за караул, а Робби внизу пил и играл в кости с ратниками.

Женевьева в длинном белом платье тихо сошла с помоста, подошла к его креслу и опустилась на колени у огня. Некоторое время она, не отрываясь, смотрела на пламя, потом подняла глаза на Томаса, и он залюбовался игрой света и тени на ее лице. Лицо как лицо, говорил он себе, однако на самом деле это лицо его завораживало.

— Если бы я была некрасивой, — спросила вдруг девушка, заговорив в первый раз с самого своего освобождения, — я бы все равно осталась жива?

— Да, — сказал Томас.

— Так за что же ты спас мне жизнь?

Томас закатал рукав и показал ей шрамы на руке.

— Меня тоже пытал доминиканец, — сказал он.

— Каленым железом?

— И каленым железом тоже.

Она поднялась с колен, обвила руками его шею и положила голову ему на плечо. Девушка молчала, он тоже, оба не шевелились. Томас вспоминал боль, унижение, ужас, и на глаза его невольно наворачивались слезы.

Тут заскрипели старые петли, и дверь отворилась. Томас сидел спиной к двери и не видел вошедшего, но Женевьева вскинула голову, чтобы посмотреть, кто нарушил их уединение. Повисла тишина, затем послышался звук затворяемой двери и удаляющиеся по лестнице шаги. Томасу не было нужды спрашивать, кто приходил. Он и так понял: это был Робби.

Женевьева снова положила голову ему на плечо. Она молчала. Он чувствовал, как бьется ее сердце.

— Ночью хуже всего, — сказала она.

— Я знаю, — сказал Томас.

— Днем, — сказала она, — есть на что смотреть. А в темноте остаются только воспоминания.

— Я знаю.

Не разнимая рук, она откинула голову и устремила на него жаркий, пламенный взгляд.

— Я ненавижу его, — сказала она, и Томас понял, что речь идет о ее мучителе. — Его зовут отец Рубер, — продолжила девушка, — и я хочу увидеть его душу в аду.

Томас, который убил своего мучителя, не знал, что сказать, поэтому промолвил уклончиво:

— Бог распорядится его душой.

— До Бога порой кажется так далеко, — сказала Женевьева, — особенно когда темно.

— Тебе нужно есть, — сказал он, — и нужно спать.

— Не могу спать, — сказала она.

— Надо — значит, будешь, — возразил Томас, снял ее руки со своей шеи и отвел в альков за гобелен. Где и остался.

Наутро Робби перестал разговаривать с Томасом. Правда, их отчуждение не так бросалось в глаза, ибо у всех было по горло дел. Требовалось собрать с города и заложить в замке на хранение запас провизии. Местного кузнеца надо было научить, как изготавливать английские наконечники для стрел, а самим бойцам нарубить тополей и ясеней на заготовки для щитов. Гусям общипали крылья на оперение для стрел, словом, люди Томаса ни минуты не сидели без дела. Только вот настроение у всех было мрачным. Воодушевление, охватившее всех после того, как отряд с такой легкостью захватил замок, сменилось тревогой, и Томас, в первую очередь отвечавший за боевой дух, понимал, что дело плохо.

Сэр Гийом д'Эвек, который был гораздо старше Томаса, разъяснил причину происходящего.

— Дело в девушке, — сказал он. — Она должна умереть.

Разговор происходил в большом холле, и Женевьева, сидевшая у огня, поняла, о чем речь. Робби пришел с сэром Гийомом, но теперь он смотрел на девушку не со страстным вожделением, а с нескрываемой ненавистью.

— Объясни почему, — потребовал Томас.

Он перечитывал копию книги своего отца со странными намеками на Грааль. Ее переписывали в спешке, кое-где неразборчивыми каракулями, многое в ней казалось бессмыслицей, но он верил, что когда-нибудь ему удастся извлечь из нее какой-нибудь толк.

— Она еретичка! — сказал сэр Гийом.

— Она проклятая ведьма, — запальчиво бросил Робби.

Теперь он уже немного говорил по-французски, достаточно, чтобы понять разговор, но предпочел высказать свое возражение по-английски.

— Ее не обвиняли в колдовстве, — сказал Томас.

— Черт побери! Она использовала магию!

Томас отложил пергамент в сторону.

— Я замечал за тобой, — сказал он Робби, — что ты стучишь по дереву, когда чем-то встревожен. А зачем?

Робби сверкнул на него глазами.

— Подумаешь! Все так делают.

— Тебе что, на проповеди велели так делать?

— При чем тут проповедь? Все так делают, вот и всё.

— Зачем?

Робби выглядел сердитым, но умудрился найти ответ:

— Чтобы отвратить зло. Зачем же еще?

— Однако нигде, ни в Священном Писании, ни в трудах Отцов церкви ты не найдешь такого совета. Это не христианский обычай, однако ты его соблюдаешь. Что же, я должен за это отправить тебя на суд епископа? Или, не утруждая епископа, сам отправить тебя на костер?