Быстрыми шагами он прошел коридор, ведущий в отдельные кабинеты ресторана Захера. Метрдотель едва успел посторониться. Открылась дверь. На него пахнуло смесью ароматов женских духов, цветов и вин. Сидящие на диванах гости поднялись.

– Мы ждали вас, монсеньор, и поэтому не начинали. – Послышался веселый и громкий голос графа Ойоса. – Думаю, вам знакомы эти прекрасные создания, – добавил он, кивнув на двух хорошеньких девушек, уже сделавших себе имя в театре оперетты. – А вот и Маринка.

Он указал на молодую хрупкую женщину, державшуюся несколько в стороне, со смуглым лицом, удлиненными глазами и блестящими черными волосами, туго стянутыми на маленькой головке.

– Она родом с юга России, – продолжал граф, – но осела в нашей Буковине и сносно говорит по-немецки.

Рудольф взглянул на цыганку. Она показалась ему ничем не примечательной, но он дружески ей поклонился и протянул руку человеку средних лет, с обветренным лицом и уже седыми висками. Это был его кузен и постоянный компаньон по развлечениям и охоте, принц Филипп Кобургский.

– А теперь, друзья мои, за стол, – сказал Рудольф. – Займемся наконец серьезными вещами. Надо выпить. Дайте мне водки, Ойос, я выпью за здоровье Маринки.

Он залпом осушил бокал и попросил вновь его наполнить.

Поздно ночью цыганка начала петь. По его просьбе погасили половину свечей, освещавших салон. В помещение вошел бледный человек с миндалевидными глазами, в тесной куртке, с гитарой в руках. Опершись о стену, запрокинув голову и устремив взгляд вдаль, цыганка, казалось, витала где-то далеко. Глубина ее голоса поражала. Манера исполнения, присущее ей чувство ритма делали уже порядком затасканные мелодии по-новому волнующими. Она пела и цыганские, и русские песни, глубоко проникавшие в душу; даже их радостные мотивы приобретали трагический оттенок.

Как это совпадало с состоянием больной души Рудольфа в тот вечер! Сердце его разрывалось. Как мог он жить дальше после последнего разговора с Ганни? Он оплакивал едва возникшее и уже навсегда потерянное счастье… Но голос Маринки приносил неземное облегчение, отрешенность. „Наркотик из недр Индии“, – думал он и не давал ей передохнуть. Когда она наконец умолкла, Рудольф привлек ее к себе, взял за руку. Они долгое время сидели молча. Вдруг она наклонилась к принцу, коснулась губами его лба и произнесла по-русски:

– Бедный!

– Что это означает? – спросил Рудольф. Она не ответила. Никто не знал значения этого слова.

– Это по-русски, – сказал Ойос. – Из их языка я знаю только слово „ничего“ и не вполне уверен, правильно ли понимаю его смысл.

Визит императрицы

В то утро, в девять часов, Лошека, наводившего порядок в салоне, соседнем со спальней принца, ожидал сюрприз. Дверь отворилась, и он увидел императрицу. Одетая в черное, с веером в руке, она была одна. Еще никогда не приходила она к сыну. Не менее удивительным было и то, что ее никто не сопровождал. Особенно поразило старого слугу, проведшего в Хофбурге более тридцати лет, – как она смогла без слуг, без фрейлин преодолеть длинный путь из своих апартаментов до комнат Рудольфа.

Легкой и быстрой походкой, сохранившейся у нее, несмотря на возраст – ей было уже за пятьдесят, – она приблизилась к Лошеку, который не переставал отвешивать поклоны.

– Мой сын у себя? – спросила императрица.

– Его Высочество на аудиенции в зале приемов, – ответил Лошек. – Если Ваше Величество желает, я пойду предупредить принца.

– Нет, я не хочу его тревожить, – сказала императрица. – Я пришла поговорить с тобой, Лошек.

Старик недоуменно смотрел на нее, не в силах понять смысла происходящего. Императрица продолжала:

– Как он себя чувствует, Лошек? Ты всегда жил рядом с ним и знаешь его так же хорошо, как и я. Последнее время он плохо выглядит. Быть может, он немного простудился? Или переутомлен?

– Это так, Ваше Величество, – сказал Лошек. – Переутомлен, и ничего больше. Принц устал… в этом все дело. Других причин нет. Он плохо спит, да и сон его не крепок. Когда я поутру вхожу к нему, я это ясно вижу. Иногда он стонет во сне… Мне так жалко его… И еще более жалко его будить. Но таков приказ. Он не простил бы мне непослушания. Он ложится слишком поздно, это верно… Но уж такая у него жизнь.

Он смолк. Императрица внимательно слушала длинную тираду старого слуги, наполовину скрыв лицо веером. Когда Лошек добавил:

– Он будет тронут, узнав, что Ваше Величество приходили к нему, – императрица прервала его:

– Ты ему ничего не скажешь, Лошек, я приказываю тебе. Возможно, на днях я зайду еще.

Она сделала несколько шагов, оглядела комнату. Ее взор задержался на письменном столе. В центре его, позади письменного прибора, гримасничал человеческий череп. Она пожала плечами, приблизилась, пристально разглядывая череп, потом медленно, как бы нехотя, отвернулась. Рядом с чернильницей лежал револьвер. Указав на него Лошеку, она сказала: