А однажды она забрела в их раздевалку. Там тридцать девочек мылись и переодевались на площади, существенно меньшей, чем кабинет господин Бадьи. Раздевалка имела к балету такое же отношение, какое компост имеет к розам.

Агнесса снова осмотрелась. На нее по-прежнему не обращали никакого внимания.

Тогда она направилась в сторону школы. Идти было всего ничего — несколько шагов по зловонному коридору с досками объявлений на стенах. Пахло каким-то древним жиром. Мимо порхнули две девочки. Их никогда не увидишь поодиночке: они всегда появляются группками, словно майские мушки. Толчком отворив дверь, Агнесса шагнула в балетную школу.

Отражения отражений отражений…

Зеркала были на каждой стене.

Несколько девушек, держась за деревянные поручни, выполняли упражнения. При звуке открываемой двери они оглянулись.

Зеркала…

Выбравшись обратно в коридор, Агнесса прислонилась к стене и перевела дух. Она терпеть не могла зеркала. Ей всегда казалось, что они над ней смеются. Ведьмы тоже не любят зеркала. По слухам, эти серебристые стекла высасывают душу, что-то вроде того. Ведьма ни за что на свете не встанет между двух зеркал…

Но кто-кто, а Агнесса не ведьма. Это можно было утверждать со всей определенностью. Глубоко вздохнув, она вернулась в балетный зал.

Куда ни посмотри, во всех направлениях тянулись бесчисленные ряды ее отражений.

С трудом сделав несколько шагов, Агнесса, провожаемая удивленными взглядами танцовщиц, крутнулась вокруг своей оси и принялась хватать рукой воздух в поисках дверной ручки.

Недосып, сказала она себе. И общее перевозбуждение. Кроме того, ей и делать-то тут нечего. Во всяком случае, сейчас, когда она знает, кто такой Призрак.

Ну конечно. Призраку не нужны никакие потайные пещеры. Зачем? Ведь наилучшее укрытие — это быть у всех на виду.

Господин Бадья постучал в дверь кабинета господина Зальцеллы.

— Войдите, — откликнулся приглушенный голос.

В кабинете не было никого, но в дальней стене располагалась еще одна дверь. Бадья опять постучал, после чего затряс дверной ручкой.

— Я в ванной, — ответил Зальцелла.

— Ты в приличном виде?

— Я полностью одет, если вы про это. Там, случаем, ведро со льдом не принесли?

— Так это ты его заказывал? — виноватым голосом спросил Бадья.

— Да.

— Я, э-э, забрал его к себе в кабинет, чтобы засунуть туда ноги…

— Ноги? Но почему именно… ноги?

— Э-з… Я, знаешь ли, отправился пробежаться по городу, сам не знаю зачем, почему-то вдруг захотелось…

— И?..

— И на втором круге у меня башмаки загорелись.

Послышалось плескание, приглушенное бормотание, после чего дверь распахнулась, и в проеме показался Зальцелла в фиолетовом халате.

— А сеньора Базилику связали? — спросил он, капая на пол.

— Он сейчас репетирует с герром Трубельмахером.

— С ним… все в порядке?

— Послал на кухню за закуской. Зальцелла потряс головой.

— Поразительно.

— А переводчика заперли в буфет. Разгибаться он наотрез отказывался.

Бадья осторожно присел. Он был в мягких шлепанцах.

— А… — начал Зальцелла.

— Да?

— А эта жуткая женщина — с ней что?

— Госпожа Ягг показывает ей Оперу. Да, да, я слаб! Но на кону были две тысячи долларов, не забывай!

— Наоборот, я постараюсь как можно быстрее забыть, — сказал Зальцелла. — Обещаю никогда больше не вспоминать об этом ужасном обеде, если вы, со своей стороны, тоже о нем забудете.

— О каком-таком обеде? — невинно переспросил Бадья.

— Отлично.

— Однако нельзя отрицать, эффект она производит поразительный…

— Понятия не имею, о ком вы.

— Теперь-то мне понятно, откуда у нее такое богатство…

— О чем вы! У нее же лицо как топорище!

— Говорят, королева Изириель Клатчская страдала от косоглазия, что не помешало ей поменять четырнадцать мужей, и это только по официальным данным. Кроме того, она слегка прихрамывала…

— Я думал, она умерла добрых двести лет назад!

— Я говорю о госпоже Эсмеральде.

— Я тоже.

— По крайней мере, постарайся быть вежливым с ней во время приема перед сегодняшним представлением.

— Попытаюсь.

— Очень надеюсь, что две тысячи — это только начало. Каждый раз, выдвигая ящик стола, я обнаруживаю там новые счета! Такое впечатление, мы должны всем!

— Опера — вещь дорогая.

— Кому ты это говоришь? И только я собираюсь завести бухгалтерскую книгу, как происходит очередной кошмар. Интересно, дадут ли мне хоть пару часиков, чтобы пожить спокойно?