Желтый кларнет в оркестре — это к несчастью, и не спрашивайте меня почему. А если представление еще до своего окончания вдруг прервалось — хуже этого и быть не может. Лучше разбить тысячу зеркал или несколько месяцев просидеть под лестницей.

За спиной Зальцеллы Уолтер аккуратно положил в ведерко последний кусок угля и тщательно обмел его щеточкой.

— О боги, — выдохнул Бадья. — Я думал, с сыром было трудно, а тут!..

Он махнул рукой в сторону кипы бумажек и того, что выдавало себя за бухгалтерские отчеты.

— Я заплатил за это заведение тридцать тысяч! — воскликнул он. — Здание в самом центре города! Первоклассное место! Я думал, что отлично сторговался!

— Полагаю, предыдущие владельцы согласились бы и на двадцать пять.

— Да, а что там с этой восьмой ложей? Стало быть, формально она принадлежит Призраку?

— Да. И в дни премьер ее лучше не занимать.

— Но как он туда пробирается?

— Этого не знает никто. Мы много раз обыскивали ложу в поисках каких-нибудь потайных дверей, но…

— И этот Призрак не платит нам ни цента?

— Ни единого цента.

— Тогда как место в ложе стоит пятьдесят долларов за представление!

— Но если в премьерную ночь вы его продадите, то будет беда.

— Боже мой, Зальцелла, ты ведь образованный человек! Как ты можешь спокойно сидеть на этом вот стуле и мириться с подобным безумием? Какое-то создание в маске правит бал в Опере, занимает лучшую ложу, убивает людей, а ты тут разговариваешь о какой-то беде!

— Есть одно непреложное правило: шоу должно продолжаться.

— Но откуда это глупое правило взялось? Мы же никогда не говорим, к примеру: «Сыр должен продолжаться»! Что такого особенного в этом вашем вечно продолжающемся шоу?

Зальцелла улыбнулся.

— Насколько я понимаю, — сказал он, — сила шоу, душа представления, все вложенные в него усилия, называйте как угодно… но это просачивается повсюду. Именно потому и твердят, что «шоу должно продолжаться». Оно должно продолжаться. Большая часть тех, кто работает в Опере, даже не поймут, как вообще можно задаваться подобным вопросом.

Бадья воззрился на то, что здесь сходило за финансовые отчеты.

— В бухгалтерии местные работники точно ничего не понимают! Кто ведет бухгалтерские книги?

— Мы все.

— Все?

— Ну да. Деньги попадают в кассу, потом их оттуда забирают…— туманно произнес Зальцелла. — А разве это важно?

У Бадьи отвисла челюсть.

— Важно ли это?

— Опера ведь, — мягко продолжал Зальцелла, — совсем не приносит прибыли. И никогда ее не приносила.

— О чем ты говоришь? Важно ли это? Как ты думаешь, удалось ли бы мне достигнуть успеха в сырном бизнесе, если бы я считал, что деньги не важны?

Зальцелла улыбнулся, но в его улыбке совсем не было юмора.

— Там, на сцене, прямо в этот самый момент, наверняка найдутся люди, которые скажут, что лучше бы вам и дальше заниматься производством сыров. — Он вздохнул и перегнулся через стол. — Видите ли, — продолжал он, — сыр приносит прибыль. А опера — нет. На оперу деньги тратят.

— Но… что же тогда вы с нее имеете?

— Мы имеем оперу. Все очень просто: вы вкладываете деньги — и получается опера, — несколько утомленно произнёс Зальцелла.

— А дохода нет совсем?

— Доход… доход, — пробормотал главный режиссер, потирая лоб. — Пожалуй что нет, за всю свою жизнь я ни разу не сталкивался с этим явлением.

— Так как же тогда выживать?

— Ну, мы как-то балансируем. Бадья обхватил голову руками.

— Ну надо же, — пробормотал он, наполовину обращаясь к самому себе, — а я ведь с самого начала знал, что это заведение большой прибыли не приносит. Но упорно считал, что во всем виновато неправильное управление. У нас такая аудитория! Мы весьма прилично просим за билеты! Теперь же мне сообщают, что по зданию бегает Призрак и убивает людей, а кроме того, прибыли нет и не будет!

Зальцелла просиял.

— О, это и есть настоящая опера, — сказал он просветленно.

Грибо горделиво прогуливался по крыше постоялого двора.

В большинстве случаев кошки нервничают, когда их увозят с привычной территории. Именно поэтому в руководствах по уходу за кошками советуют при переезде смазывать кошачьи лапы маслом: предполагается, что, если животное периодически, поскользнувшись, врезается в стену, это несколько отвлекает его от размышлений на тему, в какую именно стену оно опять врезалось — в свою или чужую.