— Я не знаком с господами, о которых вы говорите, но… да, такого рода несчастные случаи. Именно.

Бадья вздохнул.

— В тот раз «Аромат Деревни » особенно удался!..

— Так мне рассказывать о наших несчастных случаях?

— По-моему, именно это ты и собрался сделать. Не важно, понравится это мне или нет.

— Портниха пришила себя к стенке. Потом заместителя главного декоратора нашли с картонным мечем в груди. А о том, что случилось с рабочим, который открывал люк в сцене, лучше вообще не упоминать. А еще с крыши таинственным образом исчезло все свинцовое покрытие. Хотя насчет последнего я не уверен — вряд ли это работа Призрака.

— И что, вы… упорно называете это… несчастными случаями?

— Ну вы же, например, хотели и дальше продавать свой сыр, верно? Так и у нас. Вряд ли наших работников обрадовало бы известие, что Опера действует на людей, как мухомор на мух.

Вынув из кармана конверт, Зальцелла положил его на стол.

— Призрак любит оставлять небольшие сообщения, — сказал он. — Вот это было на органе. Первым послание прочел маляр, и… с ним едва не приключился несчастный случай.

Бадья понюхал конверт. Бумага отдавала скипидаром.

Внутри оказался фирменный бланк Оперы, а на листке каллиграфическим почерком было написано:

« Axaxaxaxaxa! Ахахахахаха ! Ахахахихаха !

БЕРЕГИТЕСЬ!!!!!

Искренне Вaш

Призрак Оперы »

— Каким же человеком надо быть, — терпеливо продолжал Зальцелла, — чтобы отправлять письмом свой маниакальный хохот? Я не говорю уже об этих восклицательных знаках. Вы обратили внимание? Целых пять штук! Верный признак, что написавший это послание вместо шляпы носит подштанники. Впрочем, Опера еще и не такое с людьми творит. Послушайте, давайте, по крайней мере, обыщем здание. Подвалы тут те еще. Но на лодке мы вполне…

— На лодке? В подвалах?

— О! Так о подвалах вам тоже не рассказывали?

Бадья улыбнулся радостной, полубезумной улыбкой человека, который и сам уже приближался к состоянию двойных восклицательных знаков.

— Нет, — покачал головой он. — О подвалах мне тоже не сообщили. Предыдущие владельцы все наши встречи только и делали, что не рассказывали мне о загадочном убийце и о том, что люди здесь мрут как мухи. И никаких подозрительных фраз типа: «О, кстати, в последнее время в Опере участились смертельные случаи, а еще в подвалах повысился уровень влажности…»

— Там настоящий потоп.

— Замечательно! — отозвался Бадья. — И чем их затопило? Кровью?

— А вы разве не осматривали помещения?

— Предыдущие владельцы сказали, что подвалы в отличном состоянии!

— И вы поверили?

— Ну, после всего того шампанского, что мы вместе выпили…

Зальцелла вздохнул.

Бадья воспринял этот вздох как личное оскорбление.

— Я, между прочим, весьма горжусь своей способностью распознавать характер человека с первой же встречи, — уведомил он. — Загляни человеку в глаза и крепко пожми ему руку — и сразу будешь все о нем знать.

— Воистину так, — согласился Зальцелла.

— О, проклятье… Послезавтра сюда прибудет сеньор Энрико Базилика. Как ты думаешь, ему тоже грозит какая-нибудь опасность?

— Ну, если и грозит, то небольшая. Максимум перережут глотку, делов-то…

— Как-как ты сказал? Глотку? Но с чего ты это взял?

— Просто выдвинул предположение. Однако есть и другие варианты развития событий.

— Так что же мне делать? Закрыть заведение? Насколько я понял, вряд ли мне удастся сделать деньги на этом похоронном бюро. И почему никто не сообщил о происходящем Городской Страже?

— Это лишь усугубило бы положение, — покачал головой Зальцелла. — Сюда ворвались бы здоровущие тролли в ржавых доспехах, они бы топали повсюду, всем лезли под руку и задавали глупые вопросы. Нет, только троллей нам в Опере не хватало. Это стало бы последней каплей.

Бадья сглотнул.

— Ты нрав, этого мы допустить не можем, — произнес он. — Все и так на нервах. Нельзя допускать, чтобы люди… окончательно были на нервах.

Зальцелла откинулся на спинку стула и, такое впечатление, немного расслабился.

— На нервах? Господин Бадья, — улыбнулся он, — это опера. Здесь на нервах все и всегда. Вы когда-нибудь слышали о кривой катастрофичности?

Нечаст Бадья напряг все свои умственные способности.

— Ну, насколько мне известно, на пути к Щеботану есть место, где дорога ужасным образом изгибается…

— Кривая катастрофичности, господин Бадья, — это именно та кривая, по которой движется оперная жизнь. И опера удается благодаря тому, что невероятное множество вещей чудесным образом не случается. Опера живет на ненависти, любви и нервах. И так все время. Это не сыр, господин Бадья. Это опера. Если вам хотелось спокойного времяпрепровождения, лучше бы вы не покупали Оперу, а приобрели что-нибудь более мирное, спокойное, навроде стоматологического кабинета для крокодилов.