— Ну, мы долго рыдать-то будем? — подал голос анестезиолог. — Давай, барышня, быстренько в кресло. Сопли и слезы убрать! Тоже мне великомученица! Давай, у меня через двадцать минут плановая операция.

— Простите, — прошептала Алиса, едва шевеля губами, — простите, я не могу… Я домой поеду. Не могу.

— Ну, здравствуйте! — Ярославцева всплеснула руками в перчатках. — Это что за новости такие? Ну-ка давай, быстренько залезай в кресло! Раз-два, и готово.

— Кира Александровна, простите, я не могу его убить. Он там живой… Он ни в чем не виноват…

— О господи, — анестезиолог выразительно закатил глаза, — я в последний раз спрашиваю, мы ложиться в кресло будем или нет?

— Нет.

— Если ты рассчитываешь, что я уйду на пенсию и буду сидеть с твоим ребенком, то ты очень ошибаешься! — кричала вечером мама в телефонную трубку. Где он, твой немец? Ты соображаешь, что творишь со своей жизнью? И не только со своей, с моей тоже! Сначала встань на ноги, устройся на приличную работу, замуж выйди! Ты хоть понимаешь, что значит быть матерью-одиночкой в наше время?! На что ты собираешься жить? На жалкое пособие? Ты думаешь, я увижу твою крошку и сердце мое дрогнет? Не жди этого! Мало мне проблем с твоим отцом, так ты еще… по какому праву?.. Там только сгусток клеток… каждая женщина через это проходит, каждая… и не надо раздувать проблему, делать из простейшей хирургической операции трагедию. Почему ты молчишь?! Почему ты все время молчишь?

— Не волнуйся, мамочка, — тихо сказала Алиса, дослушав до конца, — я вовсе не надеюсь, что твое сердце дрогнет. Я обещаю, мой ребенок не доставит тебе никаких хлопот.

Когда живот у Алисы заметно округлился, опять возник на ее горизонте серый майор Харитонов.

— Вас можно поздравить, Алиса Юрьевна? Вы ждете ребенка?

— Вы удивительно наблюдательны, товарищ майор.

— Если не секрет, кто отец?

— Ну какие могут быть от вас секреты? Совершенно случайная встреча с давним знакомым.

— А конкретней?

— Дорогой Валерий Павлович, — покачала головой Алиса, — мы с вами люди современные, разумные, не первый день знакомы. Этот человек женат, у него крепкая счастливая семья, дети. Я подошла к вопросу вполне прагматично. Хочу родить себе здорового ребенка. Мне уже двадцать пять, возраст не девичий. А что касается ваших подозрений — успокойтесь. Я бы ни за что не решилась родить ребенка от Карла. Он слишком неуравновешенный, слишком сложный, ну и вообще зачем мне эти проблемы?

Майор был удовлетворен ответом. Ее опять оставили в покое.

…В начале мая Юрию Владиславовичу вшили ампулу. Здоровье его без спиртного быстро шло на поправку. Его все чаще приглашали в институт Бурденко консультировать сложных больных. В июне он потихоньку начал покупать детские вещи, достал по записи немецкую коляску, чешскую кроватку.

— Папа, это плохая примета, — говорила Алиса, — нельзя ничего покупать заранее.

— Ты хочешь, чтобы я носился потом по всей Москве с высунутым языком? Ведь ничего просто так не купишь. Магазины пустые… А вот, смотри, это ботиночки для первых шагов, с твердой пяткой, одиннадцатый размер. А это костюмчик теплый, тоже на годик. У нас одна медсестра обещала принести финский зимний комбинезончик… Да, вот еще погремушки…

Август начался тридцатиградусной жарой и долгими частыми грозами. В пятницу, третьего числа, провожали на пенсию операционную сестру Наташу, с которой Юрий Владиславович проработал многие, годы.

После торжественной части отправились из актового зала в ординаторскую, где был накрыт стол.

— Ну кто же тебя, Юра, пить-то заставляет? Посидишь полчасика, лимонадом чокнемся, — уговаривали коллеги.

— Нет, ребята, я домой пойду, — упирался Юрий Владиславович. — Моя Алиса должна родить со дня на день.

— Так ты позвони ей, предупреди. Если что, номер ординаторской она знает. Возьмешь такси, через двадцать минут будешь дома.

— Если ты уйдешь, я обижусь. — Наташа никак не хотела его отпускать.

Юрий Владиславович махнул рукой, согласился. Он редко бывал в институте, скучал по работе, по коллегам, а тут — такое событие. Ну как же можно обидеть Наташу, с которой он проработал столько лет?

— Папочка, ты только не забывай, тебе ни глотка нельзя, ни капельки, сказала Алиса по телефону, — и не задерживайся слишком долго. Тетю Наташу поцелуй за меня.

В маленькую ординаторскую набилась толпа народу. Врачи, медсестры, санитары пили спирт, дорогой коньяк, который в изобилии дарили благодарные больные. В веселой неразберихе кто-то плеснул шампанского Юрию Владиславовичу в стакан. Он выпил залпом за Наташино здоровье и сначала ничего не почувствовал, даже не отличил от лимонада.

А потом, смеясь над чьим-то соленым анекдотом, подхватил чужую рюмку с коньяком, опрокинул в рот, быстро зажевал шоколадной конфетой с ликером. В сутолоке кто-то споткнулся, и целая мензурка чистого медицинского спирта вылилась Юрию Владиславовичу на рубашку. А потом он опять перепутал лимонад с полусладким шампанским. Ему хотелось пить, во рту пересохло.