Нет, не расколотое поле льда, не звездчатая трещина в зеркале — у меня это был луг, необозримый цветущий луг, и все яркие разнотравные цветы на нем вдруг поникли, закрылись, почернели. Небо над лугом… странно, я даже в снах никогда не вижу неба, а тут — подернулось марью, огненные сполохи пролетели по нему, будто страшные беззвучные молнии сухих гроз, что случаются в застойное, нестерпимое лето, в самое пекло. Меня словно насильственно отключили от сверхвосприятия, которое, сколько себя помню, так же естественно для меня, как дыхание. Я понимаю Романа, бедный Роман, если все так, как он говорит. Наверное, то же ощущают рыбы, выброшенные на Сушу, или когда мы вынимаем их из садка, тесного бассейна с прозрачной стенкой и отвратительной хлорированной, режущей жабры водой. Из последней тюрьмы — на твердый, скользкий от предсмертной слизи твоего товарища поддон весов; гирьки звякнут по ту сторону; качнется стрелка, определит твой вес, твою цену за все, что ты успел прожить; конец.

А потом цветы вновь распустились, и их, как прежде, было бессчетно много, и я не могу узнать, столько ли их, сколько было до.

— Благодарю, Олег, — серьезно сказал Пантелей, — Мы поняли, как это было у тебя, не надо говорить вслух.

— Да, — подтвердил Алан, — очень эмоционально. Я даже хотел пустить слезу, но… передумал.

От неловкости за себя Олег бросил окурок сигарки и тотчас закурил новую. По негласным правилам в их среде, теперь была очередь Алана поделиться своим. Однако по тем же негласным правилам, он мог этого и не делать.

— Итак, наши предварительные потери — временно выбывший из строя Роман. Тоню я отодвигаю. Хватит, что она твоим Богомоловым занялась. Для чего ты его притащил?

— Я все же связываю напрямую факт появления Гостя и, будем говорить пока так, необъяснимой флуктуации, которая имела место. Я еще не все вам сказал, но будьте уверены, черт знает что творится не на одной Земле. И «кокон», — Пантелей усмехнулся, — трещит по всем швам. Сам с Рыжим вчера на Вторую дачу укатили. Отсиживаться.

— Забегали они там у тебя? Марат из-за этого появился?

— Ох, до чего ты въедливый, Алан. Вчера чуть война не случилась, а тебя какой-то Марат Сергеич волнует. К нам с минуты на минуту высокий Гость пожалует, а тебе чуть поделиться не хочется. Пусть Марат между нами и Гостем встанет, чем лихо?

— Ты можешь внятно ответить, откуда он? — спросил Олег.

— Честно — не могу. Ты видел, как он закрывается. Про «никтовцев» — так его контору называют-я давно слышал, под крышей вояк живут, а лично знаком не был. Вышел на меня сам, через неделю после того, как ты, — поникшему за своим столом Роману, — позвонил.

Алан сказал, прямо-таки лучась от самодовольства:

— А ведь я, братья-славяне, лапнул его чуток. Покуда коллега профессор выступал со своими пылающими обличениями.

— И что? — По неподдельному интересу, прорвавшемуся у Пантелея, можно было убедиться в искренности его слов, что он ничего не знает о Богомолове. Роман поднял голову. Олегу тоже сделалось интересно.

— А ничего, все, что нам говорил, — правда. Больше я ничего не успел. Сверхнормалью из него не тянет, а откуда защита такая — Бог весть. Человек как человек. Вульгарис. Травматический остеохондроз позвоночника, тринадцатый позвонок деформирован. Склеротические бляшки в сосудах, аденома простаты, камнеобразовательный процесс в печени в начальной стадии. Подозрение на опухоль в мозгу. И весь анамнез, господа.

Аланчик в былые годы, едва открыв и начав развивать свой дар, подвизался с невероятным успехом на ниве дистанционной диагностики. Многие из его нынешних друзей-мафиози были пользованы им еще начинающими бандитами, когда сами встречали караваны с опием на афганской границе, выжигали маковые и конопляные поля конкурентов и сбивали вертолеты охотящихся за ними пограничников.

Телефон, старенький, горбатый, — Олег, увидя, спрашивал Романа, чем ему дорог допотопный аппарат, — телефон среди богатой могучей электроники на столе разразился дребезгом. Роман поднял трубку: — Да, пропустите. — Положил. Движения его были неторопливы. — С ворот. Пойдете в холл сразу посмотреть или тут подождете?

— Я не помешаю? — Легок на помине, в кабинет, полный дыма сигар, заглянул Марат Сергеевич со своим остеохондрозом и аденомой.

— Не помешаете, разумеется. Гость только что прибыл, мы идем его встречать.

— О, вот как? Тогда, конечно, что ж… Вы знаете, мне пришло в голову занятное соображение. Мы так уверенно говорим, что сами назначили ему эту встречу, а вдруг она стала возможна только потому, что он, а не мы, захотел этого?

Один за другим вышли они из кабинета, и никто ничего не ответил Марату Сергеевичу. Да он, похоже, ответа и не ждал. Стоял, вежливо пропуская. Слегка улыбался, как удачной остроте.

Проходя, Олег посмотрел на гравюру. Двойники все так же превращались один в другого, мучительно затягивая своё бесконечное действо. Невозможность его завершения подчеркивала тонкая техника гравюры. Олег запомнил, что различить их можно только по степени освещенности на картине. Так оно и было сейчас, но теперь значительно светлее была другая, левая от зрителя фигура.

Левая, а вовсе не правая, как Олег видел это четверть часа назад.

— Неплохо, — сказал Михаил с одобрением, оглядывая с крыльца фасад из взбегающих вверх линий. — А то настроят гробов с позолотой в четыре этажа. Одобряю.