— Прости меня, малютка Лханен. Велика причина, по которой наши народы не испытывают более друг к другу доверия, но за всю жизнь свою я ни разу не слышал, чтобы какой-нибудь гедри прибегал к Языку Истины. К тому же это для тебя в новинку. Если только ты не обладаешь еще большей хитростью, чем я могу себе вообразить, — вынужден признать, что ты говорила правду.

«Спасибо тебе, друг мой», — прошептал я ему мысленно.

«Я не говорю, что все уже решено, Акхор, однако признаю: на меня произвело сильное впечатление услышать от нее Язык Истины. Ибо теперь я не вижу опасности в общении с ней, если рядом будет присутствовать кто-то еще», — ответил он мне.

«Не ты ли будешь этим „кем-то“?»

«Пока что да. Я отойду недалеко, чтобы предоставить вам некоторую уединенность, но мне будет слышно все, о чем вы с ней говорите. Устроит ли это тебя?»

«Вполне».

Шикрар пристально посмотрел на Ланен.

— Ладно, хорошо. Приветствую тебя, детище гедри, от имени своего семейства и как хранитель душ. Добро пожаловать, Лханен, в жилище Большого рода.

Она припала на одно колено, опустив вниз разжатые руки и неотрывно глядя на него; лицо ее было радостно-торжественным.

— Благодарю тебя, Шикрар, хранитель душ. Если когда-нибудь мне выпадет честь оказать услугу тебе или твоему семейству, тебе стоит лишь воззвать ко мне.

Шикрара это позабавило, и он прошипел в ответ:

— Если когда-нибудь придет такой день, малышка, я так и поступлю. Наслаждайся времяпрепровождением с юным Акхором и помни, что даже во время радостного общения не следует забывать об осторожности.

Он развернулся и тихо удалился, отойдя, как и обещал, достаточно далеко, чтобы мы могли почувствовать себя в некоем подобии' уединения.

Я улыбнулся, глянув на нее сверху вниз.

— Отлично было сделано, Ланен. Ты вела себя в высшей степени достойно.

Она поднялась на ноги, стряхивая с себя грязь и листья.

— Да, я знаю это и благодарна тебе, — она посмотрела в сторону удалившегося Шикрара и тихо сказала: — А он хороший, этот Шикрар. Вначале он меня страшно напугал, но он всего лишь заботится о том, чтобы ты и твой народ — чтобы вы не подверглись опасности. Я… — она вдруг оборвала сама себя. — Акор, прости меня. Я так много хочу узнать, столько хочу спросить, но боюсь переступить пределы дозволенного.

— Не бойся, Ланен. Если то, о чем ты спросишь, будет являться предметом величайшей тайны, я не стану отвечать. Устраивает ли тебя это?

— Конечно, еще как, — она широко улыбнулась. — И кому же теперь будет предоставлена честь задать первый вопрос?

— А как принято в твоей стране? — спросил я, озадаченный.

Она рассмеялась.

— Вот и хорошо. Ты уже спросил первым, а эта честь как раз и предоставляется более старшему собеседнику мужского пола. По крайней мере, в Илсе.

— Почему именно мужского? Ведь старший собеседник — он и есть старший?

Она посмотрела на меня, и я не мог сказать, что она хотела выразить своим взглядом.

— Я с тобой согласна, как согласились бы с тобой большинство моих сестер. Но в любом случае я подозреваю, что ты гораздо старше меня. Сколько тебе лет?

— А как вы исчисляете возраст?

Казалось, мой вопрос сбил ее с толку, но немного погодя она ответила:

— Сменой времен года, конечно же. Тринадцать лун и три дня Зимнего солнцестояния составляют один год. Я родилась в день Осеннего равноденствия, когда длительность дня и ночи одинакова. Я видела вот уже двадцать четыре лета и, если немного повезет, увижу когда-нибудь и шестидесятое. А ты?

— Мы исчисляем дни почти так же, с небольшой лишь разницей, и наш год, конечно же, такой же, потому что самый короткий День зимы и нами отмечается как праздник. Я старше тебя на многие сотни лет.

— Сотни?

— Два наших народа живут совершенно разными жизнями, — я улегся на землю, довольный, что ферриншадик наконец-то поутих. Так я был ближе к ней; положив голову на передние лапы, чтобы оставаться по эту сторону Рубежа, я негромко добавил: — Я видел тысячу и двенадцать зим, Ланен, а если я проживу столько же, сколько жил мои отец, то увижу, по меньшей мере, еще восемьсот.

Долгое время она молчала.

— Я даже представить себе такого не могу, — сказала она наконец. — Что ты делаешь с этой уймой времени? Ты так много видел, благословенная Владычица, да когда ты родился, илсанские жители еще ютились в травяных лачугах и поклонялись лошадям! И после этого у тебя есть о чем меня расспросить?

— Разумеется, — ответил я. — И с твоего позволения, я задам один вопрос. Что означает, когда ты сгибаешься пополам?

— Сгибаюсь?.. А, поклон? — она показала еще раз, как это делается. — Вот так?