Он не в силах был сдерживать себя. Он начал припадать к земле, и я увидел, что вместе со словами у него из пасти вырываются маленькие язычки пламени, заметные даже в ярком утреннем свете. Я чувствовал: еще немного — и он бросит мне вызов, а я вовсе не был настроен на то, чтобы драться.

— Шикрар, заклинаю тебя нашей дружбой, усмири свой гнев. Давай будем руководствоваться взаимными наставлениями и прибегнем к Упражнению Спокойствия. Заклинаю тебя как своего поименованного друга: обратись к упражнению, — произнес я негромко, стараясь придать своему голосу как можно больше спокойствия и убедительности. Но, как я тут же увидел, мои слова нисколько на него не повлияли.

Я надеялся избежать необходимости прибегать к своей власти, но понял, что иного выбора нет. И тогда я обратился к нему:

«Если и это тебя не вразумляет, Хадрэйтикантишикрар, я заставлю тебя чтить мою волю, воззвав к клятве верности, что ты принес Царю».

Употребив его полное, истинное имя, я повергнул друга в смятение, — чего и следовало ожидать, — и это возымело желанное действие. Он недоуменно уставился на меня. Бросив на него ответный взгляд, я гордо выпрямился, явив ему Проявление Державного Величия, полностью расправив крылья и чувствуя, как самоцвет моей души сияет в лучах утреннего солнца, — так я и стоял перед ним, преисполненный могущества. Он благопристойно поклонился, взял себя в руки и обратил свой разум к Упражнению. Я сделал то же самое. Пока мы размеренно, шаг за шагом посвящали себя этому, я заговорил:

— Я не хочу, чтобы ты столь опрометчиво судил об этом детище гедри, Шикрар, друг мой. Мне ведом тот страх, о котором ты говоришь, и сейчас больше, чем когда-либо, уверяю тебя. Даже если бы я сам не пробудил в себе сомнений, то ты сделал бы это за меня, поразив меня своим поведением.

Шикрар завершил упражнение. Когда он открыл глаза, тяжкий гнев его отступил, а то, что осталось, более напоминало сожаление.

— Какова будет твоя державная воля, государь?

Хотя я сам добивался этого, такое обращение меня задело. Шик-Рар долгие годы был мне сердечным другом. Я надеялся, что мое внезапное напоминание лишь заставит его усмирить свой гнев, и ничего больше. Впрочем, решил я, со временем он смягчится.

— Я хочу, чтоб ты сопровождал меня сегодня вечером, когда я вновь встречусь с детищем гедри, — ответил я. — И я попросил бы тебя не причинять ей вреда, если только она не нарушит какой-либо из наших законов.

— А разве ты сам не нарушил их, государь, когда воззвал к этой… к этому гедришакриму?

— Ты несправедлив ко мне, Шикрар, — ответил я сурово. Я не позволил ему уязвить меня своей благопристойностью, равно как и себе — уступить дружбе. Слишком много было связано с предстоящей встречей. — Ты прекрасно знаешь, что это она воззвала ко мне, а не я, и что, по закону, нарушением с их стороны считается лишь пересечение Рубежа. А если я и преступил в чем-то наши законы, позволь мне пока что самому нести это бремя. Может статься, мы, ты и я, обнаружим вдруг, что не прав как раз закон.

Шикрар не ответил.

— Я встречу тебя у сторожевого поста на Рубеже незадолго до полуночи, — объявил я ему и на прощание сказал то, что принято всегда говорить стражам. Слова с трудом слетали с моего языка.

— Стереги исправно, дабы не проник в наши земли демон.

Мне не требовалось большой сообразительности, чтобы понять: теперь он считает это вполне возможным и готов возложить на меня всю вину за то, что я сам помогаю этому демону явиться. В конце концов, нельзя было исключать возможности, что эта малютка — нет, ее следует называть по имени, — что Ланен Кайлар была лишь пешкой в чьей-то большой игре: сама по себе не оскверненная, она вполне могла позволить проникнуть сюда скверне.

Такое было возможно.

Но, едва покинув Шикрара, я ощутил, как гнев и разочарование заглушаются подступающей радостью от предстоящей встречи с ней; я не верил, что подле нее может гнездиться зло.

К сожалению, горькая истина заключается том, что камни на поле обычно обнаруживаются лишь тогда, когда о них ударяется плуг.

Ланен

Не знаю, как я вообще умудрилась заснуть в ту ночь. Закрывая глаза, я каждый раз видела прямо перед собою этот серебристый лик, этот взгляд всего лишь в нескольких дюймах от меня, слышала этот голос, музыкой звучавший у меня в ушах, вдыхала этот дикий, странный запах — и открывала глаза, чтобы в изумлении дать волю слезам.

После всех этих долгих лет я поняла, что мне повезло так, как везет мало кому, ибо когда я воспользовалась возможностью отправиться за своей мечтой, то в тени деревьев под луной не просто нашла то, что искала, — мне было даровано обнаружить много больше, чем я надеялась. Найденное превзошло все мои ожидания, мои желания и все мое воображение — неуклюжие слова мои совершенно бессильны передать это.

Весь следующий день я пребывала в каком-то оцепенении, пока вместе с остальными собирала лансиповые листья — почти не разговаривала и совсем ничего не ела, но под этой внешней отрешенностью скрывалось необычайное оживление. В каждой птичьей песне я различала малейший перелив, слышала шепоток ветра высоко в листве, что оставалась еще на деревьях; вдыхала запах горящей древесины, исходивший от костров, пьянящее благоухание лансипа вокруг и среди всего этого — едва уловимый аромат осеннего увядания, благотворный и терпкий. Мне слышалось похрустывание тончайших веточек под ногами, я различала тихий ропот бурой осенней травы, приминаемой и утаптываемой мною. Прерывистый дождик, зарядивший вскоре после полудня, покрывал мне щеки холодными блестящими каплями. Раскрыв рот, я глотала дождинки, словно малое дитя, и мне казалось, что я никогда не пробовала ничего более сладкого. Рукам моим было приятно ощущать прикосновение мягких листьев, когда я собирала их в пучки, набивая мешки из грубой холстины, затем накрепко завязывая жесткой пеньковой веревкой, от которой у меня горели ладони. Я и впрямь напоминала себе ребенка, впервые открывшего мир и воспринимающего все в необычном свете, со странной, пугающей четкостью; и с каждым мгновением, с каждым ощущением мысленно возвращалась к чудо-дракону.

Кордэшкистриакор.

Я боялась, что не запомню это имя, такое длинное и замысловатое — но, пока я прошлой ночью возвращалась в лагерь, вновь и вновь переживая в уме нашу встречу, оно беспрестанно звенело у меня в ушах дивным колокольчиком.

Все же я открыла, что человеческий разум недолго способен пребывать в подобном восторженном состоянии. Во второй половине дня я уже валилась с ног от усталости, и мне пришлось вернуться в палатку и вздремнуть, пока остальные продолжали работать. К счастью, я оказалась не единственной. Похоже, что среди листосборцев выработалось общее правило: собирать листья до тех пор, пока тебядержат ноги, затем притащиться в лагерь лишь для того, чтобы поесть и поспать (и чем меньше, тем лучше), после чего — вновь за работу. Прошлой ночью мои сотоварищи только и делали, что приходили и уходили, пока я лежала в палатке и пыталась уснуть, да и утром было то же самое — ни складу ни ладу. И моих уходов и возвращений никто не замечал, поскольку все поступали так же.