Обстоятельства, заставившие меня отправиться к Родильной бухте, были многим известны. Шикрар наверняка повсюду меня искал, а Идай отослала старших жен прочь, едва поняла, что они знают не больше ее самой (Идай была второй по старшинству после Шикрара и могла приказывать остальным). Я был рад тому, что сейчас голоса Идай не было слышно, однако понимал, что обязанности родильной сестры — дело ответственное, являющееся первой необходимостью сразу после родов. А обо мне она могла рассказать Совету и позже.

Когда я поведал сородичам о том, что Ланен сделала для Миражэй, Кейдры и их малыша, всякий ропот прекратился. Вначале они не могли поверить, что такая самоотверженность со стороны представителя иного племени вообще возможна. Я почувствовал, как у них впервые возникли сомнения, мешавшиеся с недоверием. Но я так и предполагал.

— Родичи мои, я взываю к Шикрару, старейшему среди нас и Хранителю душ, явившемуся свидетелем того, во что вам верится с таким трудом. Воспримите ли вы его слова как правду?

Они закивали. Все знали, что Шикрара не в чем было упрекнуть.

Он ждал, когда я воззову к нему.

Оставаясь у Рубежа, он обратился сразу ко всем, направляя свои мысли так, что они были слышны каждому. Говорил он просто, но отзывался о Ланен с величайшим почтением и рассказал им все до конца, объяснив, что она сейчас находится на попечении своего народа и, страшно израненная, чувствует себя очень плохо, отсюда и тот крик боли, что все слышали. Затем он рассказал, как мы прилетели к месту встреч, и, похоже, даже гордился своим участием в этом. Я гадал, как теперь преподнести им заключительные строки своего выступления — те, что я держал в своем сердце, опасаясь, что они заставят мой народ отвернуться от меня, но мне помог Ришкаан.

— Ты, кажется, хотел поведать нам еще о чем-то, Акхор? — спросил он угрюмо. — Песня твоя еще не завершена, ты ведь выпустил из середины целый кусок. С чего это вдруг детище гедри взялось за подобное дело? Ведь, по ее собственному признанию, она не целитель. Ты что, запутал ее? Или пристал к ней с мольбами? Не могу представить себе ни того, ни другого. Она могла бы попросту отказаться, и никто не стал бы ее за это винить, — тут голос его погрубел: — И почему это она так обращалась к тебе перед началом Совета? Дорогой — называла она тебя. Почему, Акхор? Чего ты еще нам не рассказал?

«Нужно довериться Ришкаану, — сказал я себе. — Он хорошо меня знает, хотя его отношение к гедри сродни.ненависти». Было самое время.

— Все это потому, Ришкаан и сородичи, что она любит меня. Она сделает ради меня все, как и я — ради нее.

«О Ветры, вверяю вам свою душу, обороните меня и мою любимую, заберите нас туда, где нас ожидает радость, о которой вы мне говорили, ибо сейчас мне кажется, что до нее — тысячи миль и тысячи лет…»

— Я должен поведать вам еще кое о чем, сородичи, и избежать этого невозможно, как бы я ни пытался.

Когда позапрошлой ночью мы сидели с этой дочерью гедри в моем вех-чертоге, я предавался с ней полету влюбленных. Наши души парили на крыльях, и вместе мы сложили новую песню.

Мы понимаем, что это глупо и невозможно, мы знаем, что между нами не может быть никакой иной связи, кроме как разума с разумом; но клянусь вам, что отныне и навечно она для меня — возлюбленная и спутница. Как и я для нее.

Первое мгновение полторы сотни представителей Большого рода стояли молча, ошеломленные, некоторые не испытывали подобного изумления многие столетия, а для иных это и вовсе было впервые в жизни.

Едва они вновь обрели способность говорить, как Большой грот наполнился гомоном: все, как один, были недовольны.

Я не ожидал нахлынувших вдруг на меня чувств. Я ощущал сдержанную гордость за то, что нашел в себе силы рассказать о Ланен в открытую; помимо этого, я испытывал возбуждение, но больше всего — радость. Впервые за все время, сколько я себя помнил, мои сородичи не только объединились — пусть даже против меня, но они еще и пробудились.

«Мой народ слишком долго спал, и мое признание свалилось на них как холодный снег. Чем бы ни обернулось все это для нас с Ланен, им это будет во благо».

Сказать по правде, меня даже слегка позабавили те, чей гнев был наиболее силен: они взметнулись с мест к моему возвышению, готовые бросить мне вызов. Одни выражали своим видом Укоризну, другие — Отвращение, третьи — Гнев, а иные — все сразу. В речи каждого мне удавалось разобрать не более нескольких слов:

— Ты не смеешь, это нечестиво!

— Что за чары у этой ведьмы-гедри?

— Для гедри всегда каралось смертью пресечение…

— Акхор, как ты мог!

— Глупец, ты был нашей надеждой на будущее, ты был отмечен Ветрами!