– Некоторые мужчины беспокоились бы лишь о собственной безопасности.

– Я бы хотел поменяться с Мэри местами. Оставаться гораздо тяжелее. – Он нахмурился. – Я не только потерял Мэри… Я потерял себя. Я потерял то, что у нас с ней было.

А когда единственное, что у вас осталось, – это память и идущие годы стирают подробности…, вы стараетесь их удержать…, цепляетесь за них… И не можете ни на минуту забыться…

– Эмма иногда просит меня сыграть ее вальс… – сказала Тася, глядя на сад. Умиротворяющее пощелкивание сверчков и шуршание ночных насекомых, обитателей душистых зарослей, наполняли воздух. – Она слушает его с закрытыми глазами, думая о матери. Мэри, э-э, леди Стоукхерст всегда будет частью ее жизни. И вашей. Я не считаю, что в этом есть что-то плохое.

Почувствовав неприятную щекотку, Тася рассеянно отмахнулась и опустила глаза. Они тут же в ужасе расширились: по ее руке к плечу полз длиннющий паук.

С отчаянным воплем она подскочила и, сбросив отвратительное насекомое на землю, стала отряхивать юбку, сопровождая это потоком русских слов. От ее крика ошеломленный Стоукхерст вскочил с места. Когда он понял, в чем дело, то, задыхаясь от смеха, опустился на скамью.

– Это всего лишь паук, – наконец выговорил он, все еще фыркая. – В Англии их называют косильщиками. Они не кусаются.

Тася снова перешла на английский:

– Я ненавижу всех пауков! – Она не переставая отряхивала юбку, рукава, складки на блузке – все, куда мог забраться непрошеный гость.

– Все в порядке. – В голосе Стоукхерста слышался сдавленный смех. – Он уже убежал.

Но эти слова ее не успокоили.

– А вдруг есть еще? Другие.

Он поймал ее за руку:

– Перестань прыгать, дай я посмотрю. – И, внимательно оглядев ее, объявил:

– По-моему, можно быть уверенным, что ты разогнала по углам всю ближайшую живность.

– Кроме вас.

– Меня не так легко запугать. Пойдите-ка сюда, мисс Маффет. – Он потянул ее за руку, и она снова уселась на скамью рядом с ним. – Садись поближе, а то вдруг он вернется.

– Кто такая мисс Маффет?

– Очень значительный персонаж в английской литературе. Я удивлен, что ты, такая образованная женщина, о ней не знаешь.

Он обвил рукой ее талию и притянул к себе. Крестьянские юбка и блузка были гораздо тоньше ее обычной одежды, да и надеты были без корсета и нижних юбок, создающих дополнительное препятствие. Тася почувствовала сквозь ткань твердые гладкие мышцы его груди и услышала сильный стук его сердца. Льняная рубашка была теплой там, где она прилегала к его телу.

– Отпустите меня, – тихо проговорила она.

– А если не отпущу?

– Я закричу.

В темноте блеснула его улыбка.

– Ты это уже сделала.

Тася не могла стоять, когда он склонился над ней и голова его заслонила свет луны. Она вся напряглась, но не от страха, а в ожидании. Глаза ее закрылись. Его губы приблизились к ее губам. От сладостного, тяжкого давления дрожь пробежала по ее спине. Внезапное головокружение заставило Тасю припасть к нему. Ее ладони легли на мускулистые плечи. Крепко прижав ее к себе, он стал целовать нежные губы, пока все мысли о грехе, разуме и самосохранении не покинули ее в одной огненной вспышке. Она ответила на поцелуй поцелуем, таким крепким, что губы ее открылись.

Люка обрадовала эта возможность проникнуть в глубину ее рта. Он не ожидал от нее такой неистовости, такого ответного порыва, который, как приливная волна, накрыл его с головой. Все изменилось в этой бурной стремнине. Иллюзия, что он еще может выбирать, как ему вести себя с ней, развеялась раз и навсегда. Она была ему необходима, как кровь в его жилах. Она заполнила пустоту в его душе. В этом было что-то загадочное, даже мистическое, что сразу признало его сердце, хотя разум объяснить не мог. Он попытался смягчить поцелуй, сделать его легче, нежнее, не таким лихорадочным и полным первобытной страсти, но она не позволила ему этого. Она с силой обняла его, стремясь ладонями ощутить тепло и твердость его тела.

Он перенес ее хрупкое тело к себе на колени. Она всхлипнула, когда губы их разъединились. Потрясенный ее красотой, Люк глядел и не мог наглядеться, как будто впервые увидел водопад блестящих черных волос, сочный рот, дуги бровей. Как прекрасно было ее юное тело, легкое, гибкое и упругое! Его рука передвинулась с перегиба талии выше, к свободному вырезу ее крестьянской блузки. Под его решительными пальцами тонкая ткань соскользнула с плеча, и, когда его ладонь нашла под блузкой ее трепетную грудь, она тихо застонала.

Продолжая удерживать Тасю у себя на коленях, он снова завладел ее ртом в долгом поцелуе, который сменился мириадами мелких и кратких, манящих и обольстительных полупоцелуев, четвертьпоцелуев, самых разных: крепких и страстных, бережных и летучих. Он ласкал ее груди, его теплые пальцы держали в горсти их нежную тяжесть. Большим пальцем он водил по самым кончикам, пока шелковистые пики не превратились в изумительно тугие бутоны. Тася забилась в его объятиях, стремясь еще крепче обнять его, еще сильнее прижаться к его телу. Ее пальцы запутались в его густых кудрях, и она испытывала желание погрузиться в них еще глубже и никогда не прекращать эту чарующую игру. Ни одно переживание в ее жизни – ни глубочайшее наслаждение, ни острейшая боль – не шли ни в какое сравнение с тем счастьем, которое она испытывала, просто будучи с ним.