Слухи об этом дошли до Москвы. Люди говорили, что во мне зло. Они называли это колдовством, потому что не могли объяснить по-другому. Они меня боялись. А потом этот страх перешел в ненависть. Я стала для всех представлять опасность. – Она содрогнулась и прикусила нижнюю губу, испугавшись, что не остановится и признается во всем.

Он прижимал ее к своему плечу, шепча слова утешения.

Постепенно рыдания ее перешли во всхлипывания. Она положила голову ему на грудь и проговорила почти по-детски:

– Я совсем вымочила вам рубашку.

Он вытащил из внутреннего кармана платок и поднес к ее носу. Она, как ребенок, шумно в него высморкалась, заставив его улыбнуться.

– Тебе лучше? – ласково спросил он.

Тася взяла из его руки платок и кивнула, промокая глаза.

Теперь, когда она перестала плакать, оказалось, что боль, столько месяцев сидевшая у нее в груди, исчезла. Стоукхерст заправил за ухо выбившийся локон, погладив большим пальцем нежную мочку.

– Вы были сердиты на меня сегодня, – охрипшим голосом проговорила Тася. – Почему?

Люк мог бы придумать какое-нибудь расхожее и бессмысленное объяснение. Но он решил сказать ей правду.

– Потому что ты собираешься однажды исчезнуть, так и не рассказав, кто ты и что с тобой случилось. С каждым днем ты становишься для меня все большей и большей загадкой.

Ты не более реальна, чем туман в лунном свете. Я рассердился, что не могу владеть чем-то…, кем-то…, кого я так отчаянно хочу. Потому-то я и пытался тебя уязвить.

Тася понимала, что должна отойти от него. Инстинктивно она чувствовала, что он не будет удерживать ее. Но легкое поглаживание его пальцев завораживало. Дрожь удовольствия прошла у нее по телу.

Он нежно дотронулся ладонью до ее подбородка и спросил:

– Скажи мне, сколько тебе лет на самом деле? Я хочу знать правду.

Она удивленно заморгала:

– Я уже говорила.

– В каком году ты родилась? – настаивал он.

Тася поморщилась.

– В тысяча восемьсот пятьдесят втором.

– Восемнадцать, – задумчиво произнес Люк. – Восемнадцать лет.

Тася решила объяснить, почему она раньше говорила по-другому:

– Формальные годы не имеют значения. Важно, сколько…

– Избавь меня от этих разговоров: «Не важно, сколько лет, а важно, сколько пережито».

Он выпустил из пальцев ее подбородок и тряхнул головой, словно событий этого дня оказалось и для него с избытком.

Встревоженная его молчанием, Тася шевельнулась в его объятиях. Он, казалось, совершенно забыл, что продолжает ее держать.

– Милорд, – с опаской проговорила она, – наверное, вы теперь меня уволите?

Он насупился:

– Вы что, так и будете при каждом разговоре задавать этот вопрос?

– Я подумала, что происшедшее сегодня… Вы можете решить…

– Нет, я не собираюсь вас увольнять. Но если вы еще раз спросите об этом, я лично пинками выгоню вас из поместья…

Он завершил это свирепое заявление поцелуем в лоб. Губы его были теплыми и нежными. Затем, медленно подняв ее голову, он заглянул ей в глаза:

– Ты уже пришла в себя?

Тася совершенно растерялась, она не понимала, как объяснить его поведение.

– Не знаю. – Она отодвинулась от него, хотя больше всего ей хотелось скрыться от мира в его объятиях. – Спасибо за платок. Вы, наверное, хотите получить его обратно?

Он взглянул на мокрый льняной комочек, который она держала перед ним.

– Оставь его себе. И не надо благодарить меня. Я виноват в том, что он тебе понадобился.

– Нет, – мягко отозвалась Тася. – Вы не виноваты. Я слишком долго таила все в себе… – Она замолчала и, обхватив себя руками, повернулась к круглому окну, в котором колебались их искаженные отражения. – Знаете, в древности русские строили свои крепости на вершине холма. Когда на них нападали завоеватели-татары, они поливали водой этот холм со всех сторон. Через короткое время вода превращалась в лед, по которому никто не мог взобраться наверх. Осада длилась, пока не таяли лед и припасы. – Она провела пальцем по стеклу. – Долгое время я была одна в своей крепости. Никто не мог войти ко мне, а я не могла из нее выйти. И мои запасы…, тоже истощились. – Она подняла на него глаза, светлые и светящиеся, как опалы. – Думаю, вам, милорд, это чувство знакомо.

Люк внимательно посмотрел на нее. Она не стала отводить взгляда. Внешне она была вполне спокойна, но жилка, бьющаяся в ямке у горла, как раз над краем черного шелкового воротника, выдавала ее волнение. Он коснулся трепещущей кожи, прошептав:

– Продолжайте. Что еще, по-вашему, вы знаете обо мне?

Внезапно проникновенность момента была разрушена сухим и резким голосом:

– А-а, вот вы где! – В дверях стояла Айрис Харкорт с застывшей на губах улыбкой. Она обращалась к Тасе, но взгляд ее был устремлен на Стоукхерста. – Мы все очень беспокоились за вас, дорогая.