Отнюдь не сразу я сообразил, что снежно-белое небо – потолок, а радужные круги не имеют к нему никакого отношения, поскольку расплываются в моих собственных глазах.

На чем же мы остановились вчера? Или не вчера? Когда? На Наташе, когда бы это ни было. Что же это Натали вытворяет? Голова разболелась еще сильнее.

Я решил хоть немного оглядеться. С неимоверным усилием повернул голову влево. Крашеная голубой краской стена. Вправо. На койке спал молодой человек. Я определенно видел его лицо первый раз в жизни, но что-то подсказывало мне, что мы с ним чем-то связаны. Или даже встречались? Но если мы встречались, то почему я не помню его лица? Как-то плохо встречались. Определенно плохо.

Короче говоря, я в больнице. Я в безопасности. Я, кажется, цел. Я жив. Как только эти факты были мной окончательно осознаны, я мгновенно уснул. Все-таки очень уж я сильно не высыпался последнюю неделю.

14 мая, 11.00

Голод победил сон и я снова проснулся. Голова болела как будто меньше, но все прочие неприятные ощущения сохранялись в прежнем ассортименте. Все попытки повернуться на правый бок оканчивались острой болью не то в груди, не то в ребрах. После некоторых колебаний я откинул одеяло и оглядел себя. На мне была больничная пижама, а под пижамой – гипсовый корсет. Что было под корсетом, оставалось неясным.

Я посмотрел на своего соседа. Тот сидел на своей кровати, свесив ноги (правая была загипсована), и читал газету. Ко мне была обращена страница с тошнотворным заголовком "Криминальная хроника".

– Эй, сосед! – Окликнул я. "Окликнул" – чересчур, пожалуй, громко сказано. Мой голос был так тих и невнятен, что кроме самого факта произнесения мною каких-то нечленораздельных звуков он, пожалуй, ничего не понял. Но газету все-таки отложил и, с любопытством воззрившись на меня, дружелюбно сказал:

– С добрым утром, Сергей Владимирович.

Так, стало быть крепко меня припечатало. Я-то думал, я Кононов, Владимир э-э-э… Андреевич Кононов, а оказалось – накось выкуси. Какой-то Сергей Владимирович. Раздвоение личности?

– С добрым… – насколько мог внятно ответил я.

– Меня тоже зовут Сережей. Тезки, стало быть, – продолжал мой новый крестный папа, черт бы подрал в бога мать его душу.

Я не возражал. Тезки так тезки. Когда выходишь из беспамятства, всегда чувствуешь себя Рип ван Винклем, проспавшим в пещере сорок семь лет и, мягко говоря, утратившим нить событий. В таком положении лучше поменьше говорить и побольше слушать. Таково уж мое профессиональное кредо, которое я, впрочем, не замедлил тут же нарушить:

– А число сегодня какое, тезка?

– Ну ты даешь, – улыбнулся "тезка", который был младше меня по крайней мере лет на восемь, но по, свойственной многим таким хлопцам манере, спешащим перейти на "ты" сразу после первого "здрасьте". Для самоутверждения, разумеется. – Четырнадцатое мая одна тысяча девятьсот девяносто сам догадайся какого года.

– Слава богу, хоть век еще двадцатый, – ответил я в тон ему. – А день недели?

– Дрянной день. Понедельник. Мужикам – похмелье, у девок зуденье.

Странно. Чего-чего, а такой неуклюжей рифмы я в своей жизни не слышал. Скудеет жаргон, господа, скудеет. Да и что это вообще за "девки"? Тоже мне, великий и могучий… А вообще жить еще можно. Все, что я пропустил – это нудную ночь со Смоличем. Куда он, кстати, делся?

– Слушай, а ты видел, как меня сюда притащили?

– Ха! – Оживился Сережа. – Как круто навороченного ключа. Тут и так не очень поспишь, а в два часа ночи вламываются в палату двое с носилками, моему прежнему сокамернику орут "Просыпайся, дорогой, ты выписан!", живо прибегает врач, смотрит, куда тебе влепили, цокает языком, потом колют тебя разной дурью и убегают. Тебя, кстати, где так?

– А чтоб я помнил, – ответил я небрежно, входя в роль "круто навороченного ключа" по имени Сергей Владимирович.

– Ну-ну, не хочешь – не говори. А вот мне скрывать нечего, сам дурак. Баловался с пистолетом и добаловался, – Сережа чуть качнул загипсованной ногой.

Внешне я остался бесстрастен, как мумия, но внутренне все мое существо возопило: "Идиот! Как же ты сразу не догадался!? Это же твой клиент из дома моды, тот, которого ты прострелил у дверей!" Так не бывает. Точнее, почти никогда не бывает. Но раз уж случилось, из этого надо попытаться извлечь пользу. Но какую пользу? Так или иначе, не молчать как истукану.

– Пистолетом!? – Деланно удивился я. Симуляция эмоций далась мне с большим трудом и сопровождалась очередной вспышкой головной боли. – Ты, конечно, хочешь сказать, что работаешь в милиции младшим сержантом, что на днях первый раз после армии увидел пушку, побаловался и прострелил себе ногу, да?

В том, что "младший сержант милиции" обидит его до глубины души, я не сомневался ни минуты. И он не преминул обидеться.

– Я? Ментом? Да я, если хочешь знать, частный охранник и любую пушку на завтрак жрал, понял?