Блейк был согласен с ним. Он медленно кивнул.

– Теперь вам - в отдел эпитафий, - сказал Картрайт, когда они оказались возле белого домика, и Блейк протянул ему заполненный Межу бланк.
– Ваш склеп уже за вами. Всю документацию я оформлю сам. Все-таки редко к нам приходят собственной персоной те, кто желает лежать здесь.
– Он вновь улыбнулся. А Блейку стало невесело. Покой кладбища вдруг стал давить на него. Он быстро и довольно сухо попрощался с Картрайтом и направился к выходу. Шумели платаны, сменившиеся парадом кипарисов. И вновь холодок отчуждения от тихой красоты кладбища ощутил Блейк, когда увидел перед собой коричневый зиккурат. "Не жизнь". Какой страшный смысл сквозит в этих словах, какие безнадежность и отчаяние звучат в них... Напрочь исчезла веселость, навеянная эпитафией Мигеля Суареса, сменилась привычной тяжестью. Блейк покинул кладбище со стесненной душой.

Отдел эпитафий был расположен сразу же за одной из многочисленных карт кремации, где тянулись и тянулись вдаль ряды небольших урн, а проходы между ними были полны сероватого, стелющегося пылью пепла, - так распорядились своим телом те, кто вообще не хотел после смерти памятников или обелисков, на которых были бы высечены их имена.

Клерком в отделе эпитафий был пухлый и болтливый человек по имени Нитус. Он все время размахивал руками.

– Так вам желательно эпитафию, мистер Блейк?
– переспрашивал он и заливался безгрешным детским смехом, как будто присутствовал на ярком карнавале, а не стоял у конторки, видом своим напоминающую изголовье умирающего.

Задав этот вопрос по крайней мере раз семь, Нитус приступил к делу.

– Есть отличная, просто великолепная эпитафия, - кричал он и хохотал, широко, словно удивленно раскрывая глаза. Он выдернул из кармана измятый листок и простер руку, как будто должен был сейчас произнести речь в сенате: "Остановись, прохожий! Пред тобой..."

– Нет, нет, - мягко прервал его Блейк.
– Эта не подойдет. Что-нибудь попроще, мистер Нитус.

– Попроще? А, попроще!
– суетился Нитус.
– Вот эта, быть может: "Вы, люди, проходящие толпой! Кто это здесь покоится пред вами? Я страшными поведаю словами......"

– Нет, не пойдет, - запротестовал Блейк.
– Попроще, мистер Нитус! Попроще!

– Попроще?
– огорчился Нитус.
– Но почему? А как же пышное великолепие древних авторов? А многочисленные и весьма поэтичные взывания к духам предков? А дивный слог? А стиль, идущий от римских...
– Я придумал, - просто сказал Блейк, и бурливая река нитусовского красноречия сразу иссякла.
– Записывайте, Нитус. "Здесь лежит капитан Александр Блейк, думавший, что все помыслы человека - о жизни, и разочаровавшийся в этом". Он повернулся и вышел.

А потом Блейк отправился в путешествие. Он наблюдал жизнь планеты. Или смерть? Как можно было назвать то, что происходило на Вальхалле? Жизнь смерти? Или, может быть, наоборот? Теперь он уже перестал путаться в этих словах, играющих всеми переливами и оттенками значений.

Он был на широких полях, где рядами стояли черные, молчаливые обелиски. Он стоял на берегах морей и смотрел, как под тяжестью балласта тонут в волнах гробы, а родственники бросают с бортов лайнеров венки белых, душистых цветов. Он видел пирамиды наподобие перуанских с застывшими внутри мумиями, скорчившимися, словно зародыши во чреве матери. Он видел Башни Молчания, над которыми вечно парили голодные стервятники, а обглоданные кости и черепа смердели на всю округу. Он наблюдал за стартом кораблей-саркофагов, неуправляемых, устремлявшихся в бездонный космос с телами мертвых астронавтов на борту.

Он видел лишь одно - погребение. Он не видел только одного - смерти. И то, и другое, неразрывно связанное между собой, проходило перед его глазами, но обряды затмили конец самого спектакля, называемого жизнью, заслонили финал, именуемый смертью. Но он ощущал, чувствовал всем существом своим, понимал величие и грозную силу этого финала. Он отметал бесполезную пышность обрядов и видел за этим сокровенное.

Истина открылась ему, чистая, блистающая, не запятнанная банальностью. Он останется здесь, чтобы до конца досмотреть свой спектакль, чтобы увидеть свой финал без раздражающих и мешающих, мельтешащих и бездумных ритуалов. И когда финал наступит, великая и ясная, главная Истина снизойдет на него, принимая в свое лоно, без ненужного сострадания и с высшим милосердием.

Он возвышался посреди великого поля, подняв к небу просветленные тайной глаза, а на Вальхаллу спускалась ночь, вечная, как окруживший его молчаливый покой. Тихий покой Вальхаллы.