– А вы, стало быть, считаете себя воплощением понимания?
– спросил Русинский.

– Напрасно вы так агрессивны, сударь, - встрял Фронтер.
– Даже самый умный человек, даже все умные люди планеты, если б они вдруг объединились одной идеей, не станут воплощением ума. Мы все - части часть, как сказал небезызвестный вам душка Гоэте. В каком-то смысле мы - батальон полка, а насчет командования дивизией невозможно помыслить. Вы понимаете?

– Еще бы граф не понимал, - заметил аббат.
– Он тридцать шесть лет прожил в лагере социализма, при этом ничего не помня о своей роли в его создании.

– Подумайте, мой друг, - весьма проникновенно заговорил Фронтер, - я взываю не столько к вашему разуму, который слишком замусорен этим вашим воплощением, но к тому вечному, что тянется сквозь века. Ведь можно пройти по жизни точно бодхисатва, шаг за шагом, день за днем наблюдая смерть иллюзорного мира, смерть во веки веков. Но как-то раз - дело было при Людовике Красивом на пасхальной мессе - я окинул взором стоявших вокруг женщин, таких прекрасных, вызывающе прекрасных в нежности и похоти своей, я посмотрел на благородных кавалеров, равно готовых пролить слезу альковной и небесной благодати, и ни в одном человеке, сударь, я не заметил желания сжаться в духовную первооснову, и бросить все, что есть земная жизнь, такая лживая, но отнюдь не ложная; я подумал, что доктор Фауст был просто глупцом, ибо все, чего он так жаждал, было рядом с ним, и что Иисус Назарей не вынес взятой на себя тяжести, ведь жизнь - страстная жизнь, пусть даже осиянная светом истины - суть неизбывное бремя, и отказавшись от коррекций Сатаны, он выбрал только миг, иначе - сдался; но если мы забудем о покаянии и капитуляции, если врежемся в судьбу мира и будем последовательны, тогда все, абсолютно все будет работать на нас. Вы вспоминаете, граф?

– Вы всегда были скорее поэтом, барон, нежели философом. И скорее идиотом, нежели поэтом. Да, я произнес когда-то эти слова, но речь была о другом.

– Ну что же... Я польщен даже таким ответом. У вас ровно три часа на обдумывание. Затем мы приступим ко второй части нашего, простите за вольность, марлезонского балета.

Барон щелкнул пальцами. Двое амбалов отперли дверь снаружи, выпустили всех присутствующих и заперли вновь. Русинский остался один.

Подняв лицо к потолку, он зажмурился и беззвучно завыл.

...Через некоторое время - скорее всего, не минуло и часа - ему удалось подавить лихорадочную дрожь в пальцах. Откинувшись на диване, он вспоминал деталь за деталью. Затем встал, подошел к западной стене, нащупал серебряный герб Меровингов - один из десятка, покрывавших стены комнаты - нажал на него большим пальцем и даже не поверил, услышав заметное шипение.

Лихорадка снова хлынула сквозь все препоны разума и воли. Русинского затрясло. Это шипение издавал газ, включившийся в незаметных трубах в потолке. Он придумал эту штуковину 60 лет назад, когда строил особняк - на всякий случай, ибо люди, посещавшие его, весьма редко были дружелюбны. Бросив быстрый взгляд на свечи, он подскочил к дальнему краю северной стены, бухнулся в бассейн и захватив воздуху нырнул.

Нашарить нужную плиту оказалось непростой задачей. Он нырял уже в пятый раз, но ни одна не поддавалась, и когда уже зашумело в голове и он приготовился к смерти от угарного газа, вторая с правого края плита нехотя подалась нажатию ладони и отъехала в сторону.

Вода хлынула не так оглушительно, как он ожидал, но его сердце сжалось. Не дожидаясь, пока вытечет все, Русинский прыгнул в проем.

Пролетев два метра, он упал в воду - она доходила по пояс и хлестала как в пробоину. Его отбросило на высокую ступень сзади. Он ударился спиной удар пришелся на позвоночник, он едва не закричал от боли. Сердце бешено колотилось. Захлебываясь от потока хлеставшей сверху воды, он крутанул рукой герметизационный вентиль. Плита наверху медленно повернулась по горизонтали. Вода перестала.

Впереди был коридор высотой в полтора метра, прорытый под дном бассейна или, точнее, бассейн был поставлен крышей над ним. Русинский согнулся и быстро, как мог, побежал вперед и вверх, куда вел лаз.

Путь занял несколько минут. Русинский пнул ногой гипсовую фальшивую кладку. В ноздри ударила предутренняя свежесть. Задевая плечами гипс, он выбрался из северной стены дома, граничившей с маленькой лесной поляной.

Его окружили свежесть и тьма. Было нежарко, - особенно в мокрой насквозь одежде. Русинский взглянул на часы. 4:30 утра. Во тьме архипелаги снежных островков придавали поляне сходство с коровьей шкурой. Он вынул из правого кармана пачку "Родопи", на удивление оставшейся сухой, и двумя пальцами выудил сигарету. Зажигалка тоже не подвела - только пришлось поискать ее в глубоком кармане плаща. "Первая затяжка - лучшее, что может случится за день", - вспомнилась ему любимая пословица Ланы. Мягкий теплый поток вкрался в его настроение, отчего захотелось бросить все, сесть на землю и опустив руки завыть, и не скрывать слез. Уходя в сторону леса, Русинский обернулся. Ему представилась Лана, хмуро листающая пестрый журнал, медленно достающая сигару из серебряной коробочки. Вот щелкает замочек коробки, тонкая длинная сигара поднимается к нежным губам, умещается с левой стороны в аккуратном прикусе. С отчаянным шипением выспыхивает спичка...

Русинский так замерз, что не сразу осознал, откуда взялась эта красно-желтая вспышка. Она расширилась в долю секунды и рванула вверх и в стороны. Взрыв разорвал воздух. С дребезгом вылетели стекла, грохнула подпрыгнув крыша, дом разом утонул в огне, переливавшимся красными, черными, желтыми прожилками, горячая волна ударила в лицо, в уши, и все вдруг потонуло в грохоте вертолетных лопастей.

***

Звук запаздывает за светом, но Русинский сначала различил звук, а не свет. Звук был сильным и ровным - так шумели только лопасти вертолета. Затем он различил перед собой стекло, за которым в сплошной мгле тянулась едва уловимая выгнутая линия горизонта. Повернув голову - она гудела как с похмелья, но это "как" уже стало привычно за последние пару дней - слева он увидел серую громаду, спокойно и сосредоточенно державшую штурвал в огромных руках. Русинский попробовал оглянуться, но боль пронзила его спину. Наконец он собрался с силами и прокричал, надрывая пересохшее горло и какой-то злой нерв в районе диафрагмы:

– Откуда дровишки?

Дед не оглянулся, только растянул свою физиономию в улыбке и хлопнул ласково ладонью о штурвал.

– Некоторые вещи должны быть, - хрипло перекрыл он шум.
– А что нельзя купить, то можно приобрести. Понял?

...Приземлились на опушке далеко за городом, возле блатного дачного поселка. Скорее всего, - мимоходом подумалось Русинскому, - эти тонущие в темном далеке дома принадлежали горкомовской элите: не такие помпезные, как у обкомовцев, но заметно добротнее алаяповатых бунгало завмагов. Он выпрыгнул на землю и вдохнул воздух, в котором уже чувствовался звериный запах весны. Размяв ноги и спину парой приседаний, он направился в сторону леса, где чернел гробовой силуэт "Волги" с тонированными стеклами.