– Это известный физический закон, - пояснил он неожиданно. Явление резонанса.
– И он, не переводя дыхания, изложил мне соответствующий анекдот из школьной физики, как через мост шла в ногу колонна солдат и мост рухнул. Потом он объяснил мне, что стаканы и блюдца тоже можно дробить резонансом, если подобрать звуковые колебания соответствующих частот. Должен сказать, что именно с тех пор я начал отчетливо понимать, что звук - это тоже колебания.

Незнакомец объяснил мне, что резонанс в обыденной жизни (в домашнем хозяйстве, как он выражался) вещь необычайно редкая, и очень восхищался тем, что какой-то древний правовой кодекс учитывает такую ничтожную возможность и предусматривает наказание владельцу того петуха, который своим криком расколет кувшин у соседа.

Я согласился, что это действительно, должно быть, редкое явление. Я лично никогда ни о чем таком не слыхал.

– Очень, очень редкое, - сказал он.
– А я вот своей скрипкой разбил за месяц четыре стакана и блюдце. Но это было только начало.

Он закурил очередную папиросу и сообщил:

– Очень скоро мои родители и знакомые отметили, что я нарушаю закон бутерброда.

Тут я решил не ударить в грязь лицом и сказал:

– Странная фамилия.

– Какая фамилия?
– спросил он.
– Ах, закон? Нет, это не фамилия. Это... как бы вам сказать... нечто шутливое. Знаете, есть целая группа поговорок: чего боялся, на то и нарвался... бутерброд всегда падает маслом вниз... В том смысле, что плохое случается чаще, чем хорошее. Или в наукообразной форме: вероятность желательного события всегда меньше половины.

– Половины чего?
– спросил я и тут же понял, что сморозил глупость. Он очень удивился моему вопросу.

– Разве вы незнакомы с теорией вероятностей?
– спросил он.

Я ответил, что мы этого еще не проходили.

– Так тогда вы ничего не поймете, - сказал он разочарованно.

– А вы объясните, - сердито сказал я, и он покорно принялся объяснять. Он объявил, что вероятность - это количественная характеристика возможности наступления того или иного события.

– А причем здесь бутерброды?
– спросил я.

– Бутерброд может упасть или маслом вниз, или маслом вверх, - сказал он.
– Так вот, вообще говоря, если вы будете бросать бутерброд наудачу, случайным образом, то он будет падать то так, то эдак. В половине случаев он упадет маслом вверх, в половине - маслом вниз. Понятно?

– Понятно, - сказал я. Почему-то я вспомнил, что еще не ужинал.

– В таких случаях говорят, что вероятность желаемого исхода равна половине - одной второй.

Дальше он рассказал, что если бросать бутерброд, например, сто раз, то он может упасть маслом вверх не пятьдесят раз, а пятьдесят пять или двадцать и что только если бросать его долго и много, масло вверху окажется приблизительно в половине всех случаев. Я представил себе этот несчастный бутерброд с маслом (и, может быть, даже с икрой) после того, как его бросали тысячу раз на пол, пусть даже на не очень грязный, и спросил, неужели действительно были люди, которые этим занимались. Он стал рассказывать, что для этих целей пользовались в основном не бутербродами, а монетой, как в игре в орлянку, и начал объяснять, как это делалось, забираясь во все более глухие дебри, и скоро я совсем перестал его понимать, и сидел, глядя в хмурое небо, и думал, что, вероятно, пойдет дождь. Из этой первой лекции по теории вероятностей я запомнил только полузнакомый термин "математическое ожидание". Незнакомец употреблял этот термин неоднократно, и каждый раз я представлял себе большое помещение, вроде зала ожидания, с кафельным полом, где сидят люди с портфелями и бюварами и, подбрасывая время от времени к потолку монетки и бутерброды, чего-то сосредоточенно ожидают. До сих пор я часто вижу это во сне. Но тут незнакомец оглушил меня звонким термином "предельная теорема Муавра-Лапласа" и сказал, что все это к делу не относится.

– Я, знаете ли, совсем не об этом хотел вам рассказать, - проговорил он голосом, лишенным прежней живости.

– Простите, вы, вероятно, математик?
– спросил я.

– Нет, - ответил он уныло.
– Какой я математик? Я флюктуация.

Из вежливости я промолчал.

– Да, так я вам, кажется, еще не рассказал своей истории, - вспомнил он.

– Вы говорили о бутербродах, - сказал я.

– Это, знаете ли, первым заметил мой дядя, - продолжал он. Я был, знаете ли, рассеян и часто ронял бутерброды. И бутерброды у меня всегда падали маслом вверх.

– Ну, и хорошо, - сказал я.

Он горестно вздохнул.

– Это хорошо, когда изредка... А вот когда всегда! Вы понимаете всегда!

Я ничего не понимал и сказал ему об этом.

– Мой дядя немного знал математику и увлекался теорией вероятностей. Он посоветовал мне попробовать бросить монетку. Мы ее бросали вместе. Я сразу тогда даже не понял, что я конченый человек, а мой дядя это понял. Он так и сказал мне тогда: "Ты конченый человек!"

Я по-прежнему ничего не понимал.

– В первый раз я бросил монетку сто раз, и дядя сто раз. У него орел выпал пятьдесят три раза, а у меня девяносто восемь. У дяди, знаете ли, глаза на лоб вылезли. И у меня тоже. Потом я бросил монетку еще двести раз, и представьте себе, орел у меня выпал сто девяносто шесть раз. Мне уже тогда следовало понять, чем такие вещи должны кончиться. Мне надо было понять, что когда-нибудь наступит и сегодняшний вечер!
– Тут он, кажется, всхлипнул.
– Но тогда я, знаете ли, был слишком молод, моложе вас. Мне все это представлялось очень интересным. Мне казалось очень забавным чувствовать себя средоточием всех чудес на свете.

– Чем?
– изумился я.

– Э-э-э... средоточием чудес. Я не могу другого слова подобрать, хотя и пытался.

Он немножко успокоился и принялся рассказывать все по порядку, беспрерывно куря и покашливая. Рассказывал он подробно, старательно описывая все детали и неизменно подводя научную базу под все излагаемые события. Он поразил меня если не глубиной, то разносторонностью своих знаний. Он осыпал меня терминами из физики, математики, термодинамики и кинетической теории газов, так что потом, уже став взрослым, я часто удивлялся, почему тот или иной термин кажется мне таким знакомым. Зачастую он пускался в философские рассуждения, а иногда казался просто несамокритичным. Так, он неоднократно величал себя "феноменом", "чудом природы" и "гигантской флюктуацией". Тогда я понял, что это не профессия. Он мне заявил, что чудес не бывает, а бывают только весьма маловероятные события.