–  Приятно слышать, - буркнул О’Шипки.
– Но прежде, чем вы начнете, позвольте вопрос. Все ли закрыли глаза, когда Шаттен выполнял упражнение? Может быть, кто-то захотел подсмотреть?

Он обернулся на влажный вздох: чувствительные близнецы пребывали в прострации. Директор, который тоже обратил на них внимание, полез искать нашатырь.

–  Одно сердечко на две головы, - пробормотал он.
– Не справляется! Туловища два, а мотор один…

–  Что же у них во второй груди?
– невольно сбился О’Шипки.

–  Кто их знает… - Ядрошников придержал голову Цалокупина, давая тому понюхать из скляночки.
– Опять вы суетесь, куда не просят, мистер О’Шипки. Корчите из себя сыщика. Оставьте это компетентному человеку - мне, например. Стоп, стоп, не брыкаться! Я кое-что смыслю в дознании… Если вам так неймется - обыщите остров, как собирались…

–  Зачем же?
– удивился О’Шипки, внимательно следя за оживлением близнецов.
– По-моему, ясно, что остров тут не при чем. Или вы думаете, будто нож метнули в окно?

–  Не думаю, - отмахнулся директор, берясь за Холокусова. Он приложил ухо к груди и удовлетворенно заметил: - Вот у этого сердце, разобрались. Несчастье помогло, во всем есть своя выгода…

О’Шипки вернулся на свой стул.

–  Не заговаривайте нам зубы, директор. Я немного разбираюсь в баллистике и хочу выяснить наиболее вероятное место, с которого бросили нож. Посмотрите, под каким он вошел углом.

–  Кто угодно мог его бросить, - скептически заметил Ахилл.
– Никто не знает, стоял ли мистер Шаттен на месте. Он мог повернуться, переступить.

–  Что же он, по-вашему, кружился?
– ехидно осведомился директор, растирая Холокусову уши.

–  Может быть, и кружился, захваченный звуком, - отпарировал увлекшийся Ахилл.
– Как видите, господин директор, ваша кандидатура не исключается. Не забывайте, что именно вы приказали закрыть глаза.

–  Он так хотел!
– негодующе возопил Ядрошников, бросая навострившиеся раковины.
– Все свидетели, что он выкрутил мне руки!

–  Что же вы за руководитель такой, если вам так просто выкрутить руки?
– О’Шипки перешел в наступление.
– Вы только и ждали удобного момента!

–  Да что вы себе позволяете! Вы, который с головы до ног увешан оружием! Не забывайте, что это был ваш нож! А уж ваши метательные способности - в них не приходится сомневаться!

Эту обвинительную речь прервали близнецы.

–  Господа, давайте спать и вообще жить вместе, - жалобно попросил Цалокупин.
– Нам страшно. Мы чувствуем, что сегодня ночью он доберется до нас…

–  Тихо!
– Мамми сунула вязанье в сумку и встала.
– Стыдитесь! Убили человека…

В ответ на это Цалокупин, испуганно оглянувшись на брата, прикрыл рот дрожащей ладошкой. Ахилл угрюмо запахнулся в кафтан и развалился, показывая, что его участие в расследовании, едва начавшись, подошло к концу. Аромат Пирогов, который до сих пор сидел тихо, взволнованно замычал и потянулся к Мамми, стоявшей наподобие Немезиды, Прозерпины и Фемиды в одном лице, но та осадила его раздраженным жестом. О’Шипки выдохнул и покрутил у виска пальцем, намекая на директора. Директор не замедлил ответить тем же, и вся эта пантомима разыгралась под новые всхлипывания Аниты, про которую успели забыть. Многим показалось, что стены холодного и строгого конференц-зала пришли в движение, удаляясь и отрекаясь от маленького светлого пятачка, образованного стульями, с неподвижной фигурой в центре.

–  Мужчины ничтожны, - презрительно сообщила Мамми, раздувая ноздри.
– Суета, пререкания и беспримерная трусость. Здесь говорили о героях и специальных агентах - где они? Я не вижу ни одного. Не говоря уже о том, что убийца настолько мелок и черен душой, что не может собраться с силами, подойти и тихо шепнуть на ухо: «Да, Мамми, это сделал я, прости меня, дорогая». Позор… господа!…

Последнее слово далось ей с трудом.

–  Любезная Мамми, - уважительно заговорил Ядрошников.
– Если речь идет о безумце, который собирается истребить всех участников семинара, то в его поступках нет мотива. Маньяк никогда не признается…

–  Как раз маньяк-то и признается!
– отрезала Мамми и одернула жакет. Она подошла к директору и встала рядом, намекая на равенство статуса и полномочий.
– Еще вчера вы пели нам другое, господин директор. Ну бог вам судья. Маньяки помешаны на матерях. Я скажу больше - их злодейства совершаются во имя матерей, назло матерям, при содействии и молчаливом попустительстве матерей! Возвращаясь с очередного кровавого дела, они перво-наперво крадутся в мамины спальни и шепчут, шепчут без умолку, признаваясь в преступлениях. И мамы прощают… Но здесь - здесь все иначе. Кто вам сказал, господин директор, что наш убийца не имеет мотива? Он сам? Я назвала его маньяком, но не сказала, что у него нет мотива. Это не одно и то же. У маньяков всегда есть мотив.

Директор изобразил полную растерянность.

–  Позвольте… вы хотите сказать, что кто-то из присутствующих, - и он, выдерживая паузу и тем давая Мамми время обдумать сказанное и отказаться от своих слов, поочередно ткнул пальцем в каждого из стажеров, - что у кого-то из них был мотив убить Трикстера… или Ахилла… ладно, в это я могу поверить - я сам так считал не далее как вчера, вы совершенно правы… но мистера Шаттена?…

–  Именно так, - высокомерно кивнула Мамми.
– Приятно слышать, что Трикстер по-прежнему не вызывает у вас больших сомнений. Его мог убить кто угодно, и был бы прав. Отвратительный тип! Что касается бедного Шаттена, то с ним дело обстоит очень просто. Шаттен видел, кто это сделал. Он знал убийцу.