В квартале, как обычно, бурлила жизнь, и никто не подозревал, что в любую минуту затравленный полицией человек мог открыть пальбу вокруг себя.

— Господин Мегрэт, я пришел сказать вам…

И перед ним возник Мишель Озеп…

Его первая встреча с Мегрэ состоялась четыре дня назад. Он пришел в уголовную полицию и настаивал на том, чтобы комиссар лично принял его. Мегрэ продержал его в приемной более двух часов, но того это нисколько не смутило.

Войдя в кабинет, он щелкнул каблучками и согнулся в поклоне, протягивая комиссару руку.

— Мишель Озеп, бывший польский офицер, сейчас преподаватель гимнастики в Париже…

— Садитесь, я вас слушаю.

Поляк говорил с сильным акцентом и такой скороговоркой, что порой было трудно уследить за ходом его мыслей. Он объяснял, что родом он из очень хорошей семьи, что уехал из Польши по причине интимного характера — намекая на то, что был любовником жены своего полковника! — и что пребывает в отчаянии, так как не может привыкнуть к полунищенской жизни.

— Вы меня понимаете, господин Мегрэт (он так и произносил — Мегрэт)… Я дворянин… А здесь я даю уроки гимнастики некультурным и невоспитанным людям… Я беден… И я решил покончить с собой…

Сначала Мегрэ подумал: «Сумасшедший!»

Ведь на набережной Орфевр привыкли к посетителям такого рода: немало свихнувшихся испытывает потребность приходить сюда поведать свою тайну.

— Три недели назад я было попытался… Я бросился в Сену с Аустерлицкого моста, но агенты речной полиции меня заметили и вытащили из воды…

Под каким-то предлогом Мегрэ отлучился в соседнюю комнату, позвонил в речную полицию и удостоверился, что это правда.

— Потом неделю спустя я решил отравиться осветительным газом, но пришел почтальон с письмом и открыл дверь…

Еще звонок в комиссариат по месту жительства. И это оказалось правдой!

— Я в самом деле не хочу жить, понимаете? Мое существование теперь бессмысленно. Дворянин не может смириться с полуголодным существованием. Вот я и подумал, что, возможно, пригожусь вам…

— Для какой цели?

— Помочь вам арестовать Стана Убийцу.

Мегрэ нахмурил брови.

— Вы его знаете?

— Нет… Я только слышал о нем… Как поляк, я возмущен тем, что мой соотечественник так попирает законы гостеприимства… Я хочу, чтобы Стан и его банда были арестованы… Мне известно, что он решил яростно защищаться. Значит, кто-то из людей, которые будут его брать, наверняка погибнет. Так лучше пусть это буду я, все равно я хочу умереть… Скажите мне, где Стан, я пойду к нему и разоружу его… Если надо, я раню его, чтобы обезопасить…

Мегрэ ответил традиционной формулой:

— Оставьте свой адрес… Я вам напишу…

Мишель Озеп жил в меблированных комнатах на улице Турнель, как раз недалеко от улицы Бираг. Один из инспекторов занялся наведением справок, и его ответ был в пользу Озепа. В самом деле он был подпоручиком польской армии со времени ее создания. Потом его след терялся и вновь появлялся уже в Париже, где он пытался давать уроки гимнастики детям мелких торговцев.

Его попытки покончить с собой не были выдумкой.

Несмотря на это, Мегрэ по согласованию с шефом направил Озепу официальное письмо, которое заканчивалось так:

«…к большому сожалению, я не могу воспользоваться Вашим великодушным предложением, за которое я Вам благодарен…»

С тех пор Озеп дважды приходил на набережную Орфевр и настаивал на встрече с комиссаром. Во второй раз он отказался уходить, заявив, что будет ждать столько, сколько потребуется, и несколько часов просидел в зеленом бархатном кресле в приемной.

И вот сейчас Озеп сидел за одним столиком с Мегрэ на террасе кафе «Тоннеле-Бургиньон».

— Я хочу доказать вам, господин Мегрэт, что на что-то гожусь и что вы можете на меня рассчитывать. Уже три дня я хожу за вами следом и могу рассказать все, что вы в это время делали. Я знаю и то, что официант, который меня только что обслужил, — один из ваших инспекторов, а другой сотрудник сидит напротив нас у окна перед клеткой с канарейкой…

Мегрэ яростно кусал чубук трубки, стараясь не смотреть на собеседника, который не переставал говорить монотонным голосом:

— Я понимаю: когда незнакомый человек говорит вам:

«Я бывший офицер польской армии и хочу свести счеты с жизнью…», вы думаете: «Этого не может быть…» Но вы же проверяли то, что я вам сказал… И теперь знаете, что я не опускался до вранья…

Он говорил как заведенный, быстро, сбивчиво и утомительно для слуха, тем более что из-за акцента слова искажались настолько, что нужно было напрягать внимание, чтобы понять смысл.

— Вы не поляк, господин Мегрэт и не понимаете наш образ мыслей… Вы не говорите на нашем языке… А я действительно хочу вам помочь, потому что не могу допустить, чтобы ходила дурная слава о моей стране…