Эжен прищурился, посмотрел на стопку кальвадоса, стоявшую перед Мегрэ, и ответил:

— То же, что этот господин.

— Виттель с земляничным сиропом, — поправил его Одна, чувствовавший себя не в своей тарелке.

Четвертый, судя по выговору, был марселец, совсем недавно перебравшийся в Париж. Он старался во всем копировать Эжена, к которому, видимо, питал безграничное почтение.

— Скажи, Луи, охота еще не закрыта?

На этот раз не понял Луи.

— А мне откуда знать? Почему ты об этом спрашиваешь?

— Потому что думаю об ищейках.

Словечко снова было адресовано Мегрэ. Тем временем карты сдали, и каждый держал свои веером в левой руке; поэтому Эжен не стал входить в объяснения:

— Сейчас пойду навещу месье.

Перевести это следовало так: «Пойду предупрежу Кажо».

Одна вскинул голову.

— Что он говорит?

Луи нахмурился: он явно счел, что они зашли слишком далеко.

— Эжен шутит. Видит, что вокруг все свои, вот и потешается.

— Бубны козыри… Три картинки… Годится?

— Четвертая.

Чувствовалось, что Эжен слишком возбужден и думает не об игре, а готовит какую-то новую выходку.

— Парижане, — внезапно возвысил он голос, — проводят отпуск за городом, например, на Луаре. Забавно, что люди с Луары проводят свой в Париже.

Наконец-то! Эжен не устоял-таки перед желанием дать Мегрэ понять, что он полностью в курсе. А комиссар покуривал трубку и, перед тем как в очередной раз отхлебнуть кальвадоса, долго грел стопку в руке.

— Следи лучше за игрой, — обрезал его Луи, с тревогой поглядывавший на Мегрэ.

— Козырь… Двадцать. И все: белот.

Вошел субъект, похожий на мелкого лавочника с Монмартра, молча сел между Эженом и его приятелем-марсельцем, правда, чуть поодаль от них и, по-прежнему не говоря ни слова, пожал всем руки.

— Порядок? — осведомился Луи.

Новоприбывший раскрыл рот, откуда вырвался тоненький звук. Незнакомец оказался безголосым.

— Порядок.

— Усек? — прокричал Эжен ему в ухо. Это доказывало, что человек к тому же и глух.

Пришлось чуть ли не отдавить ему под столом ногу.

Наконец взгляд его упал на Мегрэ и на минуту задержался на нем. Бедняга изобразил подобие улыбки.

— Понятно.

— Козыри трефы. Я пас.

— Я тоже.

Улица Фонтен вновь ожила. Загорелись цветные вывески, швейцары заняли свои места на тротуарах. Швейцар из «Флории» зашел купить сигарет, но на него не обратили внимания.

— Черви козыри…

Мегрэ вспотел, тело у него ныло, но он не подавал виду, и выражение его лица оставалось таким же, как в половине второго, когда он занял свой пост.

— Скажи-ка, — неожиданно бросил Эжен своему глуховатому соседу, в котором Мегрэ в конце концов узнал владельца публичного дома на Прованской улице, — как ты назовешь слесаря, который больше не изготовляет замков.

Комизм ситуации заключался в том, что Эжену приходилось орать, тогда как собеседник отвечал ему детским голоском.

— Какой слесарь? Ничего не понимаю.

— Я, например, считаю такого пустым местом.

Эжен сделал ход, прибрал взятку, снова сыграл.

— А легавого, который перестал быть легавым?

Сосед понял. Лицо его расцвело от радости, голосок, ставший еще более писклявым, пропел:

— Пустым местом.

Тут уж все покатились с хохоту, даже Одна, но этот мгновенно осекся: что-то мешало ему разделить общее веселье. Чувствовалось, что, несмотря на присутствие приятелей, он чего-то побаивается. И не только Мегрэ.

— Леон! — подозвал Одна ночного официанта. — Принеси мне коньяку с водой.

— Никак ты на коньяк переключился?

Эжен, заметив, что Одна скисает, сурово уставился на него.

— Тебе лучше бы не перебирать.

— Чего не перебирать?

— Сколько перно ты принял до обеда?

— Пошел ты!.. — огрызнулся Одна.

— Полегче, ребята! — вмешался Луи. — Пики козыри.

К полуночи веселье окончательно выдохлось. Мегрэ по-прежнему сидел в пальто и с трубкой в зубах. Казалось, он стал частью меблировки. Больше того, врос в стену. Живым оставался только его взгляд, переходивший с одного игрока на другого.

Первым забастовал Одна, но глухой тоже проявлял признаки нетерпения и в конце концов встал.