И все увидели, как Мегрэ, не сняв шляпы, прошествовал в кабинет комиссара Амадье.

— Добрый день, Мегрэ.

— Добрый день, Амадье.

Как в былые времена, когда они виделись каждое утро, оба дотронулись друг до друга кончиками пальцев. Амадье знаком отослал сидевшего в кабинете инспектора и осведомился:

— У вас ко мне разговор?

Мегрэ бесцеремонно присел на край стола, взял с него спички и разжег трубку.

Его коллега отодвинул свое кресло назад и откинулся в нем.

— Ну, как в деревне?

— Спасибо, хорошо. А что у вас?

— То же, что и всегда. Минут через пять мне к начальнику.

Притворившись, будто не понимает значения этих слов, Мегрэ неторопливо расстегнул пальто. Держался он так, словно находился у себя: он и в самом деле десять лет проработал в этом кабинете.

— Расстроились из-за племянника? — перешел в атаку Амадье, не в силах дольше молчать. — Должен признаться, я огорчен еще больше: голову-то мылят мне. К сожалению, дело зашло слишком далеко. Сам министр направил служебную записку нашему начальнику. Словом, теперь мне остается лишь помалкивать. Все перешло в руки следователя. Гастамбид, по-моему, появился еще при вас?

Зазвонил телефон. Амадье поднес трубку к уху и заюлил:

— Да, господин начальник… Слушаюсь, господин начальник… Я сейчас не один… Да… Так точно.

Мегрэ знал, о чем идет речь. На другом конце коридора Филиппа ввели к начальнику.

— У вас что-нибудь ко мне? — поинтересовался Амадье, вставая. — Вы же слышали: меня вызывает начальник.

— Несколько мелких вопросов. Во-первых, известно ли было Кажо, что Пепито вот-вот возьмут?

— Не знаю. К тому же не понимаю, почему это так важно.

— Извините, я знаком с Кажо. Я знаю, какую роль он играет в «конторе». Знаю также, что иногда при осведомителях откровенничают. Был ли он здесь дня за два-три до убийства?

— По-моему, был. Да, припоминаю.

— Второй вопрос. Известен ли вам адрес Жозефа Одна, официанта из кафе, проходившего по улице Фонтен как раз вовремя, чтобы успеть столкнуться с Филиппом.

— Он ночует в гостинице на улице Лепик, если не ошибаюсь.

— Вы хорошо проверили алиби Кажо?

Амадье изобразил улыбку.

— Послушайте, Мегрэ, я все-таки знаю свое ремесло.

Но это был еще не конец. Мегрэ углядел на письменном столе желтую картонную папку со штампом отдела охраны нравственности.

— Это уже донесение о задержании Фернанды Боске?

Амадье отвел глаза, вероятно прикидывая, стоит ли объясняться начистоту, но он уже взялся за дверную ручку и поэтому ограничился вопросом:

— Что вы хотите сказать?

— Я хочу сказать, что Кажо добился задержания этой девушки отделом охраны нравственности. Где она сейчас?

— Не знаю.

— Позволите мне заглянуть в дело?

Отказать было трудно. Мегрэ наклонился, прочел несколько строк и сказал:

— Сейчас она, должно быть, в антропометрии.

Вновь зазвонил телефон. Амадье сделал нетерпеливый жест.

— Извините, но…

— Знаю: вас ждет начальник.

Мегрэ застегнул пальто и вышел из кабинета одновременно с Амадье. Но не свернул на лестницу, а дошел вместе с ним до приемной с красными креслами.

Мегрэ толкнул обитую дверь.

— Спросите, пожалуйста, шефа, не примет ли он меня.

Служитель, а затем Амадье исчезли в кабинете начальника уголовной полиции, куда до них ввели Филиппа. Мегрэ ждал, стоя со шляпой в руке.

— Начальник очень занят и просит вас зайти во второй половине дня.

Мегрэ повернулся кругом, вновь прошел через толпу инспекторов. Лицо его чуть посуровело, но он считал нужным улыбаться и улыбался невеселой улыбкой.

Он не вышел на улицу, а углубился в узкие коридоры, откуда извилистые лестницы вели на чердак Дворца правосудия. Добрался наконец до антропометрической службы и распахнул дверь. Осмотр женщин уже закончился. В помещении, выкрашенном в серый цвет, укладывая как попало одежду на скамьи, раздевалось с полсотни задержанных ночью мужчин.

Раздевшись, они поочередно проходили в соседнюю комнату, где сотрудники в черных халатах брали у них отпечатки пальцев, сажали на антропометрический стул и громко объявляли результаты измерений, как продавцы в универмаге криком сообщают кассиру о выручке.

Здесь разило потом и грязью. Большинство мужчин, обалдев от стыда за собственную наготу, покорно давали гонять себя из угла в угол и тем более неловко выполняли распоряжения персонала, что зачастую не знали по-французски.

Мегрэ сердечно пожимал руки служащим, выслушивая неизбежное: