Она просительно вскинула руки:

– Пожалуйста, не расстраивайтесь. Так сейчас и должно быть в радиусе пятидесяти километров. Побочный эффект. И это, к сожалению, конечно, здесь многим мешает.

– Кому-у? Да тут ближе чем на семьдесят километров ни единой души, вот так-то.
– Зубцов отступил от стола и с легким поклоном помахал воображаемой широкополой шляпой.
– А что до моего расстройства, уважаемая товарищ гостья, то уж такое обстоятельство как-нибудь, прошу вас, переживите.

Дарима Тон слушала эти слова и следила за его движениями с самым напряженным вниманием.

Он не стал продолжать.

– Но это - нефтяное месторождение?

Она указала в окно, на арматуру скважины.

– Да.

– Нефть качают по трубам?

– Да, вообще-то.

– Если никакого иного средства связи в вашем распоряжении нет, надо этими трубами воспользоваться.

– Но как же, милый мой мотылек?
– Зубцову опять стало весело.
– Затрубить в них на всю округу?

– Прекратить подачу нефти. Через несколько часов сюда прилетят.

– В том-то и дело, что никакого трубопровода нет, - хмуро ответил он, вовсе не стараясь скрыть своего недовольства этой странной настырностью незваной гостьи.
– Скважина разведочная, нефть в ней не ждали. Расположена в стороне. Пробурили и поставили на консервацию.

О том, что начались чудеса с давлением и скважину, возможно, вообще не будут эксплуатировать, говорить он не стал.

Дарима Тон встревоженно взглянула на Зубцова:

– И значит, контакт с кем-либо за пределами этой местности в продолжение всех предстоящих суток невозможен?

Он не смог не съязвить:

– Это уж точненько. Будем сидеть как в коробочке... Кругленькая такая, жестяная, в цветочках. Из-под конфет под названием "монпансье".

– И не потому ли потом никто не смог узнать, что я здесь когда-то была?
– не обращая внимания на издевательские нотки в его голосе, требовательно спросила она.

Зубцов хмыкнул. Подумаешь, потеря! Да и как это понять? Что она сюда уже прилетала?

– Через сутки я должна вас покинуть, - продолжала Дарима Тон.
– За такое время можно слетать на Марс.

– Ну это знаешь когда еще будет!
– Зубцов решительно перешел на "ты".
– Думаешь, не читал?

– Да-да, - согласилась она, вовсе его не слушая.
– Это очень тревожное обстоятельство.

– Ушами не надо было хлопать, когда в дорогу собиралась.
– Зубцов по-прежнему ничего не понимал и говорил тем более раздраженно, с досадой: хочешь не хочешь, а придется нянчиться с этой девицей, утешать, устраивать на ночлег, а удобств тут всех - с гулькин нос.
– Передатчик надо было захватить с собой, - сердито закончил он.

– Какой?
– спросила Дарима Тон и теперь уже сама включила "Меридиан".

Знакомый треск разрядов послышался из него. Она выключила приемник.

– В этом районе любой ваш радиоаппарат сейчас бесполезен. А других у вас нет. Их вы еще не изобрели.

Зубцов едва удержался, чтобы не выругаться. Плетет ерунду, и еще с таким умным видом!

– А если просто идти?
– спросила Дарима Тон.

Зубцов махнул рукой.

– По болотам? Ты что? Кто тебя одну пустит? И не думай. Заблудиться - на меня потом всех собак повесят. А я от скважины - никуда.

– Значит, с кем-либо за пределами этого места связаться нельзя?

Она спросила это, с такой болью и с такой мольбой глядя на Зубцова, что тот, не найдя ничего лучшего, привлек ее к себе, и она доверчиво припала к его плечу. И тогда он взял ее голову обеими руками и неожиданно для самого себя поцеловал в губы.

Она попыталась оттолкнуть его.

– Чудачка, - сказал он.
– Чего расстраиваешься? Денька через три будет вертолет. Это точно.

– Только через три дня?
– спросила Дарима Тон, и Зубцов почувствовал, что какой-то невидимый, но очень плотный слой уже отделяет ее от его рук.

Он попытался прикоснуться губами к ее волосам. Но и их защищал теперь невидимый плотный слой.

Зубцов изо всех сил обнял Дариму Тон.

И в ту же секунду оказался на полу вагончика.

Он поднялся с пола и, не глядя на Дариму Тон (она с прежней своей самой приветливой улыбкой стояла, держась рукой за спинку койки), повернулся к ведру с водой, взял ковшик, напился, подошел к окну.

Солнце уже скрылось за стеной леса, на поляну легла тень, в вагончике стало сумеречно.

Зубцов сел на табуретку, оперся локтем о стол, положил на ладонь голову и, глядя на странную гостью, спросил: