– Значит, мой обратный путь окажется короче на несколько суток - оборотов Земли, но и только.

– Та-ак, - повторил Зубцов, тоскливо подумав: "Все же не розыгрыш ли, братцы мои?", и сам, как предательства: "Нет-нет!" - испугался этой мысли.

– Но почему тебя удивляет мгновенность полета?
– продолжала она.
– Ведь я никак не могу возвратиться в свое время раньше, чем ушла из него. Это значило бы, что в какой-то момент там стало два одинаковых человека. Главное, впрочем, в другом. Произошло бы удвоение массы. Очень резкое, противоречащее закону сохранения вещества.

– Ну и что?

– Как ну и что?

– Изменить его, что ли, нельзя? Сама показывала: твой друг пошел по воде.

Дарима Тон смотрела на него с веселым изумлением.

– Но это же закон сохранения вещества! Попытайся нарушить - катастрофа, взрыв. Да какой!

Он не сдавался, хотя понял, что попал в достаточно глупое положение.

– Вернись позже.

– Но и это взрыв.

– Все тот же закон?

– Громыхнет Тунгусским метеоритом. Был такой случай в вашей эпохе. Споры о том, чем он вызван, идут и у нас.

– Ого!

– Если смотреть со стороны, то полет по времени выглядит так: человек входит в аппарат, тут же его покидает, но уже обогащенный всем тем, что узнал в полете.

– Это если не грохнуло взрыва.

– О да! Но - не надо. Будем считать, что вышел благополучно.

– И уже с сувенирами, - добавил он, сварливостью тона маскируя растерянность.

– Нет. Передать можно лишь информацию, мысль. Иначе опять же: исчезновение массы в одной эпохе, избыток - в другой. Пыль сапог и та полыхнет ядерной бомбой. Наша аппаратура это сдерживает, но лишь на время полета.

– Та-ак, - еще раз протянул Зубцов.
– А временные-то площадки зачем?

Дарима Тон устало улыбнулась:

– Все очень просто, Федор. Земля вращается то быстрее, то медленней. Ее центр тяжести идет по орбите волнообразно. Явления эти невелики. Вместе с тем они носят порою настолько случайный характер, что предвычислить их не удается. То же относится к возмущениям в движениях Солнечной системы, Галактики. А в результате очень велика вероятность того, что, перенесясь из эпохи в эпоху, окажешься ввергнут внутрь горного монолита, в поток жидкой лавы, в межпланетную пустоту. Я же, как видишь ты, без скафандра, да и структура сопутствующего мне поля на такие сюрпризы всего чаще отзывается полным разладом.

– Тот же взрыв?

Дарима Тон, подтверждая, кивнула.

– Нет-нет!
– воскликнула она вслед за тем.
– Временные площадки - величайшая редкость. Да еще такие, где можно предполагать пригодную для дыхания атмосферу, сносный климат. К тому же...
– Она кивнула на плакат с лыжником. "Встретим Новый год трудовыми победами!" Это лозунг Советской страны. Твой и наш миры социально едины. В этом еще одна очень большая удача. Окажись я здесь всего лет на семьдесят раньше, что бы меня ожидало?

Он прервал ее:

– Ну а тот мир, куда ты летишь? Секрет? Скажи! Я не болтун. Если это какая-то тайна...

– Смотри, - сказала Дарима Тон, и экран вновь засветился.

Лохматый босой старик в наброшенной на спину изодранной звериной шкуре неумело ковырял палкой землю; тощие негры крались в камышовых зарослях; десяток мужчин, женщин, детей - их бедра были едва прикрыты пучками травы - топтались на месте: месили ногами глину. Один из этих людей вдруг остановился, умными глазами глянул с экрана...

– Мозг первобытного человека, - говорила тем временем Дарима Тон, - был устроен не менее сложно, чем твой или мой. Но даже мы используем его мыслительные возможности всего на три - пять процентов. Вы, в общем, тоже не более. Загадка: почему это так, если по условиям жизни того нашего предка ему еще подобный мозг не требовался и, значит, он не мог сформироваться в результате мутаций и естественного отбора?

Теперь экран показывал улей. По дощечке перед входом в него бегала, выписывая восьмерки, пчела. Упрямо повторяла одни и те же движения.

– Танец пчелы! На таком языке это насекомое сообщает другим обитателям улья, далеко ли цветущее поле, как его отыскать. В организме ее около тысячи нейронов. Жизнь первобытного человека была едва ли так уж намного сложнее пчелиной, однако в его мозгу нейронов в миллионы и миллионы раз больше. Но опять же: зачем? Возникло случайно? Но тогда всплывает новый, и не менее трудный, вопрос: почему эти клетки не атрофировались? Ведь сколько-нибудь полно мозг человека окажется загружен только в грядущем!.. Природа экономна. Если какой-либо орган живого существа излишне велик, чрезмерно сложен, он постепенно начинает слабеть, упрощаться. Так действуют те же мутация и естественный отбор. И вдруг беспримерная расточительность: за миллионы лет до того как потребуется, образовать и упорно сохранять в человеке, в общем-то, очень уязвимую для болезни, удара часть организма, возможности которой еще долго и долго будут использоваться лишь на тридцатую долю.