Умир Безжалостный. Который сказал, что Сабра может приехать через пару ДНЕЙ.

Который говорил, что не хочет меня убивать. И который не мог не знать, что за два дня я в любом случае умру, дернусь я во сне или судороги сведут мышцы, и тогда петля затянется.

И я задохнусь.

А значит если я сам что-то не придумаю — и как можно быстрее — я буду мертв по «естественным причинам» задолго до приезда Сабры.

Магия. Я зарыл глаза и подумал о ней, стараясь расслабиться.

И уснул.

Я проснулся как от толчка, задохнулся и выплюнул слово. Сам не понимая что говорю, просто повторив услышанные один раз от Умира звуки. Странное слово, похожее на постоянно ускользающую спину жеребца, когда он козлит и брыкается. Но я вспомнил его и я его произнес…

И ничего не случилось.

И…

Нет. Кое-что случилось. Сияние усилилось.

А я добивался совсем не этого.

Я попытался снова, меняя интонацию.

Ничего.

Еще раз. И узлы сжалась.

— Нет… — в отчаянии я еще сильнее прижал голову к мечу, пытаясь вырвать из горла впившуюся веревку. Спина болела, ноги сводило, почки полыхали огнем.

— Развязать… — прохрипел я, — не завязать… развязать…

Я снова вспомнил слово, оно засветилось у меня в голове, и попытался еще раз.

Но теперь я произнес его наоборот.

Свет померк. Давление не уменьшилось, но и не усилилось.

Пока и этого было достаточно.

Я снова сказал слово — наоборот.

Ничего.

— Развязать… — пробормотал я. И представил, как развязываются узлы.

Ничего.

Я от души выругался и сосредоточился. Представил рунические веревки, которые не мог видеть и никогда не видел, не считая короткого взгляда, брошенного на обрывок в руке Умира.

Он свисал с тонких пальцев: путаница сияющих рун, переплетенных как нити в поводах Салсет.

Я уже видел его перед собой.

— Думай…

Есть. Перед моими глазами застыли линии, узоры, узлы. Я подумал о своих собственных линиях и узорах, вырезанных на коже и заметных даже сквозь двухдневную щетину; потом об узорах, которые я рисовал в песке и пыли перед старым хустафой — переплетение узлов, линии скручиваются по две, по три, по четыре, потом расходятся, снова переплетаются и завязываются, потом к ним присоединяются другие…

Я дышал так тяжело, что с пола поднялось облако пыли и глаза начали слезиться. Соленые капли стекали по щекам, рисуя узоры на грязной коже и я вспомнил первую встречу с Мехметом — пыль на его лице, запекшийся песок, жажда, истощение. Мехмет, в чьем акетни жил хустафа, бросающий песок, который однажды бросил его для меня и назвал меня джихади.

Или не назвал?

Дрожь сотрясла все тело. Я понял, что сейчас задохнусь, но веревка не затянулась. Хотя и легче еще не стало.

Кожа чесалась и ныла, а я ничего не мог поделать.

— …не думай… об этом…

Но я думал. Потому что руки и ноги заледенели и от холода заболели суставы. Мне даже показалось, что это Северные морозы забрались на Юг и накрыли меня своим дыханием.

Желудок сжался, кислый комок медленно пополз к горлу.

Аиды, только не сейчас!

Я выругался в пыльное облако. Меня бросало то в жар, то в холод, как при лихорадке.

Аиды, сейчас не время…

Комок уже подбирался к горлу.

Сейчас мне нужна магия, а это…

Магия.

От которой всегда болят кости, чешется кожа, выворачивается желудок.

Аиды, может она работает!

С новыми силами — забыв обо всех болячках — я снова вернулся к попытке снять заклятие уз Умира.

Я задыхался, покрывался потом, скрипел зубами, думал о рунах: они были на Севере, на Юге, на Границе. Я представлял себе как развязываются узлы, рассыпаются, расползаются…

Все происходит наоборот.

Я полностью расслабился.

Когда мои глаза открылись, дыхание громом отдавалось в ушах. Я заставил себя выпрямиться. Пепел слетел с моей шеи, с запястий, с лодыжек. Я хрипло расхохотался, но задохнулся, скорчился и упал на бок, жадно вдыхая и выдыхая воздух вместе с грязью и кровью.

Аиды, ненавижу магию. Мне от нее всегда плохо.

Когда спазмы перестали корчить тело, я постарался выровнять дыхание. Я долго лежал в полной темноте, чувствуя как высыхает мокрая от пота кожа, потом, пошатываясь, поднялся.

Дел.

Баска, подожди еще немного, я уже иду.

Я поднялся, сделал два неверных шага к двери, налег на нее всем телом и вырвал из стены высохшие под солнцем кожаные петли.

И вырвался в рассвет.