– Нет.

На минутку Маркус пришел в замешательство. Когда он был маленьким, совсем ребенком, он думал, что для того, чтобы быть папой и мамой, нужно обязательно пожениться, точно так же, как нужно обязательно получить водительские права, чтобы водить машину. Теперь он понимал, что это не так, и знал, что его родители никогда не были женаты, но расставаться с представлениями, с которыми он рос, было трудно.

– Мам, а ты хотела выйти замуж?

– Не очень. Мне казалось, что это не важно.

– А почему тогда другие женятся?

– Ну, по разным причинам. Для того чтобы чувствовать себя защищенными. Из-за давления со стороны семьи. Из-за ложных представлений о романтических отношениях.

Уилл рассмеялся.

– Цинично, – сказал он.

Маркус не понял, но обрадовался: между его мамой и Уиллом происходил разговор, который был начат не им.

– Вы по-прежнему общаетесь с папой Маркуса?

– Иногда. Не часто. Маркус с ним регулярно видится. А вы? Общаетесь со своей бывшей?

– Хм… Да. Постоянно. Сегодня утром она заезжала за Недом. – Маркусу показалось, что Уилл сказал это как-то странно. Как будто забыл, а потом вспомнил.

– А вы нормально к этому относитесь?

– Нормально. У нас еще случаются проблески понимания.

– А как получилось, что Нед остался с вами? Я уверена – вы прекрасный отец и все такое, но обычно ведь происходит по-другому?

– Да. Но тогда она переживала особый период, всем рассказывала, что ей хочется понять, кто она есть на самом деле.

– И ей удалось выяснить, кто она есть на самом деле?

– Не сказал бы. Не знаю, возможно ли вообще это выяснить.Принесли еду, но взрослые это едва заметили. Маркус весело принялся за омлет с грибами и за жареную картошку. Интересно, они переедут к Уиллу или купят новую квартиру?

Глава 14

Уилл понял, что Фиона – не его тип. Во-первых, она выглядит не так, как, по его представлениям, должна выглядеть женщина; он вообще сомневался, имеет ли для нее значение ее внешний вид. С этим он смириться не мог. По его мнению, все люди, мужчины и женщины, даже от природы не обладающие соответствующими внешними данными, обязаны следить за собой. Все, кроме, разве что, тех, кто абсолютно равнодушен к сексуальной стороне жизни, – в таком случае, конечно, делай что заблагорассудится. Вот как Эйнштейн, например. Уилл не знал ровным счетом ничего о личной жизни Эйнштейна, но на фотографиях тот выглядел так, будто его занимали совсем другие вещи. Но Фиона – не Эйнштейн. Кто его знает, может, у нее мозги как у Эйнштейна, но, судя по разговору за обедом, она определенно заинтересована в романтических отношениях, так чего ж она не сделает над собой усилие? Почему не пострижется, вместо того чтобы ходить в этих дурацких кудряшках, и не оденется так, чтобы было видно, что ей не все равно? Это находилось за гранью его понимания.

И слишком уж она хипповатая. Теперь понятно, почему Маркус такой странный. Она увлекается альтернативными течениями, типа ароматерапии, вегетарианства и охраны окружающей среды – тем, на что ему, честно говоря, наплевать. Если они станут встречаться, то будут страшно ссориться, она начнет расстраиваться, а расстраивать ее он сейчас совсем не хотел.

Признаться, самым привлекательным в ней он находил то, что она пыталась покончить с собой. Это уже интересно, даже почти сексуально, хоть и нездоровым образом. Да и кто захочет встречаться с женщиной, которая в любой момент может наложить на себя руки? Он и раньше считал, что встречаться с мамочками – тяжкий труд, но с мамочкой-самоубийцей будет куда как тяжелее.

Но ему не хотелось вот так просто расставаться со своим замыслом. Ему все еще казалось, что Фиона и Маркус могут заменить ему раздачу бесплатных обедов и объявления о работе в средствах массовой информации из «Гардиан», может быть, даже навсегда. В конце концов, от него не так уж много требуется: время от времени стейк из рыбы-меч или просмотр паршивого фильма, на который он все равно пошел бы. Не так уж и трудно. Уж точно легче, чем пытаться насильно накормить бездомных. Добрые дела! Помощь людям! Теперь он нашел свое призвание. Ему мнилось, что он помог Энджи, переспав с ней (хотя, признаться, в этом была и некоторая доля личного интереса), а теперь время попытаться выяснить, можно ли помогать людям, не ложась с ними в постель. Ведь должен же быть способ? Другим же это удавалось, например матери Терезе, Флоренс Найтингейл [30] и прочим, хоть он и подозревал, что на поприще добрых дел у него будет несколько иной путь.

После совместного обеда они не договаривались о будущих встречах. Выйдя из ресторана и побродив по Ковент-Гарден, они доехали на метро обратно до северного Лондона, и к «Спортивному обозрению» Уилл уже был дома. Но у него возникло предчувствие, что между ними зародилось нечто, чему суждено иметь продолжение.

Уже через несколько дней он передумал окончательно. У него не было ни малейшего интереса к добрым делам. И ни малейшего интереса к Маркусу и Фионе. Ему казалось, что впредь всякий раз при одной мысли о них от нахлынувшего смущения его будет прошибать холодный пот. Он ни за что не станет больше встречаться с ними. Он даже сомневался, сможет ли когда-нибудь снова поехать в район Холлоуэй, просто из-за боязни случайной встречи. Он понимал, что реагирует слишком остро, но на то были причины. Пение! Как можно иметь дело с людьми, которые заставляют тебя петь! Он знал, что они оба слегка того, но…

Все началось вполне обычно, с приглашения на ужин, и, хотя ему не понравилась еда, которую ему предложили (что-то вегетарианское, с турецким горохом, рисом и баночными помидорами), он получил удовольствие от беседы. Фиона рассказала о своей работе музыкальным терапевтом, а Маркус рассказал Фионе о том, что Уилл зарабатывает миллионы фунтов в минуту, потому что его папа написал песню. Уилл помог вымыть посуду, Фиона заварила им по чашке чаю, а сама села за пианино и начала играть.

Хоть играла она лучше, чем пела, голос ее все же нельзя было назвать плохим: голос был приличный, разве что чуть слабоват, но с мелодией она справлялась. Нет, в смущение его повергло не качество исполнения, а искренность. Конечно, ему приходилось бывать в обществе людей, которые брали в руки гитару или садились за пианино и начинали петь (правда, недолго), но они всегда каким-то образом иронизировали над собой: или выбирали для исполнения дурацкие песни, или по-дурацки их пели, или явно переигрывали – в общем, как-то показывали, что делают это не всерьез.