Анна Сидоровна ничего не отвечала; полная грудь ее колыхалась, или, лучше сказать, она вся была в сильном волнении.

Дилетаев заехал от Рымовых к Юлию Карлычу. Хозяин выбежал его встречать на крыльцо и, поддерживая гостя под руку, ввел на лестницу и провел в гостиную.

– Я отыскал вашего комика, - начал Дилетаев.

– Изволили отыскать?
– воскликнул хозяин.
– Простите меня великодушно, - продолжал он умоляющим голосом, - я сейчас было хотел, по вашему приказанию, ехать к нему, да лекаря прождал. Клеопатра Григорьевна у меня очень нехороша.

– Ничего, я уж съездил. Какая, однако, странная семья: в доме грязь... сырость... бедность... жена какой-то совершенный урод, да и сам-то: настоящий уж комик... этакой уморительной физиономии я и не видывал: оборванный, нечесаный, а неглупый человек и буф должен быть отличнейший.

– Я докладывал ведь вам: необыкновенный, говорят, актер.

– Это видно даже по любви его к искусству. Представьте себе, только что я намекнул о театре, побледнел даже весь как полотно, глаза разгорелись и говорить уж ничего не может.

– Скажите, пожалуйста! Ну, да, впрочем, и честь для него велика - из каких-нибудь писарей быть приглашену в благородное общество - и это не безделица.

– Конечно. Приезжайте обедать.

– Клеопатра Григорьевна очень больна.

– Ну, что же такое? Вы не поможете.

– Конечно, Аполлос Михайлыч, - приеду-с.

От Вейсбора Дилетаев проехал к Матрене Матвевне, о которой я уже упоминал и с которой у него, говорят, что-то начиналось. По его назначению, она должна была играть в его комедии маркизу, а в "Женитьбе" сваху.

При всех своих свиданиях Аполлос Михайлыч с Матреной Матвевной имели всегда очень одушевленную беседу, потому что оба они любили поговорить и даже часто, не слушая друг друга, торопились только высказать свои собственные мысли.

Едва только гость появился в зале, где сидела Матрена Матвевна, сейчас же оба вместе заговорили.

– Вхожу в храм волшебницы, с преклоненными коленами, с мольбою и просьбою, - произнес Аполлос Михайлыч.

– Это я знаю... все знаю... согласна и рада!.. Извиняюсь только, что вчера не могла приехать, потому что была в домашнем маскараде.

– Вы еще похорошели, Матрена Матвевна.

– А вы еще более стали льстец!

– Нет, какой я льстец - старик... хилый... слабый... я могу только в душе восхищаться юными розами и впивать их дыхание.

– Не старик, а волокита, льстец и повеса.

– Не верю, не верю обетам коварным, а буду умолять вас принять на себя роли, которые вы, конечно, превосходно сыграете, потому что отлично играете стариками. Я их сам для вас перепишу.

– Давайте, я все выучу и сыграю. Когда вы состареетесь?

– Я уж и теперь старик!

Матрена Матвевна покатилась со смеху.

– Ха, ха, ха... Он старик! Актер... поэт... он старик! Совсем всё устроили?

– Почти совсем.

– Дарья Ивановна была?

– Да, - вчера была.

– Она играет?

– Должна.

– Она влюблена в вашего Мишеля.

– Она замужем.

– Что ж такое! Ах, каким постником притворяется, а сами что делаете?

– Я вдовый.

– Ну да, конечно, это оправдание. Отчего Фанечку не выдаете замуж?

– Женихов нет!

– Ну, что это вы говорите, - выдавайте!.. Право, грешно так девушку держать.

– Я, с своей стороны, согласен хоть сейчас; но никого в виду нет.

– А Рагузов! Она вам, право, связывает руки.

– Конечно, но он не сватается, да и чужды они как-то очень друг друга; может быть, теперь сблизятся. Он будет читать "Братья-разбойники", пресмешной человек... О чем вы задумались?

– Так, что-то грустно... Что моя жизнь? Хожу, ем, сплю и больше ничего.

– От вас зависит...

Матрена Матвевна усмехнулась.

– Отчего ж от меня?

– Вы не любите стариков.

– Напротив, я только и люблю мужчин пожилых лет.

– Приезжайте-ка к нам обедать.

– Обедать?.. Хорошо.

Дилетаев начал прощаться. Хозяйка подала ему свою белую и полную ручку, которую тот поцеловал и, расшаркавшись, вышел молодцом. Отсюда он завернул к Никону Семенычу, которого застал в довольно странном костюме, а именно: в пунцовых шелковых шальварах, в полурасстегнутой сорочке и в какой-то греческой шапочке. На талии был обернут, несколько раз, яхонтового цвета широкий кушак, за которым был заткнут кинжал. При входе Аполлоса Михайлыча он что-то декламировал.