Шрифт:
Рагузов начал:
– "Театр представляет равнину на волжском берегу. Рассыпана толпа разбойников в различных костюмах; близ одного, одетого наряднее других, сидит, опершись на его плечо, молодая женщина".
– Позвольте, mon cher, я вас перебью: это, стало быть, совершенно новое лицо?
– возразил Аполлос Михайлыч.
– Новое, оно необходимо, - отвечал торопливо Рагузов и продолжал уже наизусть:
Нас было двое: брат и я!
Росли мы вместе, нашу младость
Вскормила чуждая семья...
На том месте, где говорится:
...Решились меж собой
Мы жребий испытать иной,
он остановился и сказал:
– Тут говорит его любовница, - и продолжал:
Елена
Благословляю этот миг,
Он отдал мне, мой друг, тебя!
Ты не преступник, ты велик.
Ты мой навек, а я твоя!
– Позвольте, Никон Семеныч, я вас опять перебью: кто же будет играть эту роль? Надобно прежде это решить.
– Я не знаю-с, это - ваше дело.
– Но как же все мое дело; не могу же я придумать все, что придет вам в голову?! Дарья Ивановна, это ваша роль.
Дарья Ивановна насмешливо покачала головой:
– Почему же вы думаете, что моя? Неужели же вы находите, что я похожа на любовницу разбойника? Мне это досадно!
Матрена Матвевна взглянула на Аполлоса Михайлыча многозначительно.
– Фанечка, эту роль ты должна играть, - отнесся он к племяннице.
Но та, несмотря на любовь к искусству, на этот раз что-то сконфузилась.
– Я не сыграю, mon oncle, - произнесла она.
– Неправда, та bonne amie [24] , неправда!.. Матрена Матвевна, она ведь должна играть?
24
мой друг (франц.).
– Она, непременно она... она молоденькая, хорошенькая, а мы все старухи, - решила вдова.
– Я, mon oncle, не умею играть драматических ролей.
– Никон Семеныч тебя научит, и я тебе слова два - три скажу.
– Я у вас буду учиться, mon oncle, - отвечала девушка.
Рагузов начал читать и прервал этот разговор. Наконец он кончил.
– Стало быть, поэма ваша, Никон Семеныч, должна будет идти отдельно от дивертисмана?
– Непременно!
– В таком случае надобно назвать ее драматической фантазией, - произнес Аполлос Михайлыч.
– Пожалуй, - отвечал трагик и встал.
– Ну-с, - отнесся Дилетаев к Дарье Ивановне, - теперь ваша очередь; во-первых - пропеть, а во-вторых - сыграть качучу для Фани на фортепьянах.
– У меня горло болит, Аполлос Михайлыч, - возразила она.
– Все равно-с, болит ли оно у вас, или нет, - мы этого не знаем, но просим, чтобы вы нам пропели.
– Спойте, Дарья Ивановна, дайте отдохнуть душе, - шепнул ей на ухо Мишель.
Дарья Ивановна встала и села за фортепьяно; голос ее был чрезвычайно звучен и довольно мягок: он поразил всех; один только Рымов, кажется, остался недоволен полученным впечатлением.
– Каково соловей-то наш заливается?
– отнесся к нему Юлий Карлыч.
– Она не понимает, что поет, - отвечал тот и отошел.
Никон Семеныч прослушал весь романс с необыкновенным восторгом.
– Madame, je vous supplie, faites moi l'honneur d'accepter un role dans ma piece. Vous avez tant de sentiments... J'arrangerai un petit air tout expres pour votre voix... [25]– отнесся он, от полноты чувств, к Дарье Ивановне на французском языке.
– Je n'ai jamais parle et chante sur la scene [26] , - отвечала та небрежно и отвернулась от трагика.
25
Сударыня, я вас умоляю оказать мне честь и взять роль в моей пьесе. В вас столько чувства... Я напишу небольшую арию специально для вашего голоса... (франц.).
26
Я никогда не играла и не пела на сцене (франц.).
– Прелесть! Чудо!
– говорил Аполлос Михайлыч, качая головою.
– Попросите, пожалуйста, чтобы Дарья Ивановна играла в моей пиесе; я напишу для них романс. Это будет очень эффектно, - обратился к хозяину трагик.
– Вряд ли станет она играть! Дай бог, чтобы что-нибудь пропела, отвечал Дилетаев.
– Мишель! Поди сюда!
– кликнул он племянника.
– Будет ли у нас Дарья Ивановна играть?
– Я почему знаю, спросите ее.
– Попроси ее, мой друг, участвовать.
– Что ж мне ее просить... Я ничего у вас не понимаю, - проговорил Мишель и, отошед от дяди, опять заговорил с Дарьей Ивановной.
– Фанечка!
– начал хозяин.
– Что же твоя качуча?
– Сейчас начну, mon oncle, - ответила девушка и убежала в свою комнату за кастаньетами.
Дарья Ивановна, по просьбе Аполлоса Михайлыча, заиграла качучу; Фани начала танцевать. Нельзя сказать, чтобы все па ее были вполне отчетливы и грациозны; но зато во всех пассивных скачках, которыми исполнен этот танец, она была чрезвычайно энергична. Аполлос Михайлыч, Никон Семеныч, Матрена Матвевна и Юлий Карлыч хлопали ей беспрестанно; оставались равнодушными зрителями только комик, который сидел в углу и, казалось, ничего не видал, и судья, которому, должно быть, тоже не понравился испанский танец.