Фёдор Кулик по кличке «Краплёный» привык вставать поздно. Поначалу из-за того, что в деревне, наоборот, приходилось просыпаться затемно, потом, когда переехал в Москву, он вылезал из постели после обеда, и до поздней ночи прогуливал шальные деньги. В банде Краплёного всегда хватало людей, подельников он не обижал, долю выделял справедливую, даже марухами делился, когда надоедали. Потом их взяли, по-глупому, на малине, после ограбления мехового магазина на Моховой. Там, как всегда, без мокрого дела не обошлось, а перед этим ещё губернский банк обнесли, поэтому дали ему по максимуму, по десять лет, с учётом пролетарского происхождения, которое он сам сочинил. И ещё потому, что сам руки не марал, на подельников спихивал. Двоих к стенке поставили, их продавщица опознала, а Краплёного отправили на кичу, на юга. Только оттуда он сбежал год назад, вспомнил, откуда родом, да и добрался сюда. В Москве, в уголовном розыске, он проходил как Дмитрий Пантелеймонов, поэтому Фёдора Кулика никто пока что не разыскивал. Только проболтался он про кичу бабе своей, та — малому, а тот уже растрепал всему хороводу. С одной стороны, Фёдору почёт и уважение, а с другой, менты рано или поздно узнают, и тогда опять тикать по большой стране. Хотя невелика потеря, в мелком посёлке развернуться по-настоящему было негде, разве что нэпманов щипать да на станциях вагоны обносить. Большие деньги крутились в крупных городах, а туда Фёдор соваться боялся, легавые — они тоже не зря хлеб едят.

Краплёный вылез из-под тулупа, свесил ноги с кровати, нашаривая чуни, вышел во двор.

— Где Сенька с Клешнёй? — спросил он у своего помощника, Пятака, который сидел на крыльце, щурясь от солнца, и швырял кусочки хлеба курам.

— Не появлялись, Фёдор Мироныч, небось загуляли.

— Вот оглоеды, совсем в голове нет ничего, — Краплёный повернулся, чтобы зайти обратно в дом.

— Погоди, парнишка прибегал, ну соседский, говорит, в селе иностранец появился.

— И что?

— Приехал барином жирным, на руке подсолнух, флирт шерстяной, коша с бабками [3] . Час уже сидит у лошадиного базара, словно ждёт кого, червонцами трясёт. В кармане машинка.

— И что думаешь?

— Или менты на живца ловят, или кого из деловых найти хочет, фраер себе на уме, рожа длинная.

— Давай, сбегай к нему, спроси, может разговор есть. А если нет, пусть тюкнут где-нибудь, да барахлишко снимут.

Краплёный успел поцапаться до драки со своей марухой, которая сыночка своего не доглядела и теперь винила в этом любовника, и только уселся позавтракать, а заодно и пообедать, как привели иностранца. Фёдор кивнул на стул напротив себя. Лаури уселся, с сомнением посмотрел на главаря местных бандитов. Низенький, рябой, с узким лбом и толстыми щеками, в поношенной рубахе и кальсонах с оттянутыми коленками, тот зачёрпывал из миски квашенную капусту и громко чавкал.

— Ты кто будешь? — рябой вытер пальцы об рубашку, от него несло перегаром.

Лаури рассказал, что живёт в Швеции, сюда доехал на поезде, который пытались ограбить, а потом его отвезли в больницу, из которой он сбежал, а теперь здесь по делам очень важным, и ему нужна помощь.

— Да, слышал. Эй, Пятак, принеси-ка гостю пожрать чего и выпить, — Краплёный откинулся на спинку стула, — так чего тебе надо, мил человек? И с чего это мы тебе помогать должны?

— Ищу. Здесь есть мужик, высокий, вот такой, — Лаури встал, показал рукой, — сильный, волосы светлые, глаза тоже, очень большой. Он ехал в поезде, убежал. Я заплачу много, что есть. Хочу его найти и стрелять.

Молодой человек снял часы, положил на стол, вытащил из нагрудного кармана бумажник, а из бокового — фотографию. Всё это пододвинул Краплёному.

— Вот, — ткнул он пальцем в портрет, — это ищу. Полицай сказал, он здесь.

Краплёный уставился на карточку, и словно током ударило — с картонки на него как живой смотрел легавый, который их хоровод в столице замёл. Не один он там был, с кодлой ментовской, но отличился особо, до сих пор бандит помнил, как его приятеля Кирку выволок на улицу, прямо по лошадиному дерьму, и там ногу словно спичку сломал, а потом и самого Краплёного рядом уложил. И как револьвер в рот засунул, два зуба выбив, уже совсем на курок нажал, да старший ихний прикончить не дал. Бандит пощупал языком дырку в верхней челюсти, накрыл портрет ладонью. В такие совпадения он верил, всякое в жизни случалось, что обычными словами не объяснить.

— Может и сговоримся, — сказал рябой. — А ну подробнее расскажи, где ты его видел, и почему он тут должен оказаться. Как, говоришь, его фамилие?

31/03/29, вс

Бейлин показал начальнику артели удостоверение Липшица. Некоторое сходство определённо имелось, Гринченко повертел красную книжечку и так, и эдак, вернул владельцу.

— Просьба имеется, — сказал он, — конечно, мракобесие и пережиток, только про месяц я загнул. Третьего дня от смерти полагается покойника в могилу положить, а это завтра. Мы искореняем, но не получается все привычки разом под корень, поэтому если придётся, потерпим, конечно. Вы уж, товарищ помощник уполномоченного, постарайтесь побыстрее, от всего сердца прошу.

— Не извольте беспокоиться, сделаю всё в лучшем виде, опыт есть, — заверил его Митя.

Расположившись в импровизированной допросной, он начал с членов бригады, в которой работал Будкин, и Травин, так никуда оттуда и не ушедший, очень скоро понял, что почти никакого следственного опыта у Бейлина нет. Порученец Лапиной словно невзначай хватался за пистолет, заходил собеседнику со спины, и сжимал его плечи, стучал кулаком по столу, скорее запугивал свидетелей, чем добывал нужные ответы. Доберман тоже не оставался в стороне, он клал допрашиваемому голову на колени, и скалил зубы, нагоняя ужаса.

Травин словно смотрел на себя со стороны, он тоже предпочитал не нянчиться с подозреваемыми, только эти люди были свидетелями, и ничего плохого ни самому Травину, ни Будкину не сделали. После третьего работяги, вышедшего из комнаты на трясущихся ногах, Сергей решил помочь.

— Погоди, браток, — сказал он парню, заглянувшему в дверь, — посиди пока в коридоре, нам с товарищем следователем переговорить надо.

— О чём? — удивился Бейлин.

Вместо ответа Травин достал блокнот, показал Мите свои записи, попутно объясняя, что к чему. Поначалу тот смотрел на каракули скептически, но через несколько минут сам листал страницы, тыкал пером и спрашивал, что и почему. Рабочих он велел отпустить, приказав прийти через час, а лучше к вечеру.