— Много вы, товарищ, понимаете, — обиделся рябой.

— Уж не меньше тебя, — вдруг подал голос третий активист, который до сих пор молчал, — идея-то хорошая. Только сами мы не справимся, механик нужен грамотный, в Дятлово такой есть, правда, на голову ушибленный, но прошлым летом косилку нам враз перебрал, да шестерни.

Бейлин не стал ждать, пока на улице стемнеет, его хватило всего на час. Уже и чай был выпит, и варенье съедено, и хозяйка, выпив самогоночки, пересела поближе, прижалась к нему горячим бедром, и говорила, что нечего мужчине ночлег искать, когда у неё целая комната свободная.

— Пойду поищу сам, — Митя поднялся, — если он недалеко. А потом вернусь, отчего не переночевать-то, коли место есть.

Вызванный в горницу Ванька как мог, объяснил, где найти Герасима, хотел проводить, но мужчина отказался.

— Сам найду, мне бы вещицу его какую и валенки.

— Снегоступы лучше возьми, — посоветовала женщина, — в лесу снег глубокий лежит, когда ещё оттает. Вон, Ванькины, потом возвернёшь.

— И то верно, — Бейлин вышел на улицу, пролез под жердиной, порылся на крыльце у подручного бандитов, нашёл рукавицы.

— А отыщешь? — забеспокоилась соседка. — Не заблудишься?

— Так у меня ж собака.

Доберман прибежал на свист, обнюхал вещи, Митя завязал верёвки вокруг сапог, потоптался на месте. Широкие лыжи из проклеенной древесины, длиной в метр, легко скользили по насту, палки с кожаными ремешками, заострённые на концах, чуть гнулись. Бейлин оттолкнулся, невзначай хлопнул себя по боку, проверяя, удобно ли лежит браунинг. На лыжах он ходил в последний раз лет восемь назад.

— За полчаса обернусь, — пообещал он соседке, и неловко поковылял в сторону зарослей.

На тающем снегу отпечатались четыре колеи. Две, поглубже, принадлежали, наверное, Герасиму, другие один в один как те, что оставляли лыжи, соседскому сыну. По его следам Бейлин и пошёл, доберман трусил рядом, чуть поотстав, и никого искать не собирался. Выехав за околицу, Митя решил, что под ритм ему двигаться будет легче. Он начал с «Песни Кенигсберга» Хорста Весселя, потом спел, сбиваясь и перевирая английские слова, «Красивую девушку», которую сочинил его родственник дядя Изя, живущий в Североамериканских Штатах, снова вернулся на немецкий язык, бодро два раза подряд проорал «Тревожный марш» Ганса Эйслера, и наконец затянул польку «Напрасную любовь».

— Denn zur Stunde, Rosamunde, ist mein Herz gerade noch frei, — вопил Бейлин дурным голосом, распугивая трясогузок и зайцев.

Густые заросли сменялись редкой порослью и обширными заснеженными пространствами, видимо, замерзшими болотами. Митя проехал не меньше четырёх вёрст, Герасим, судя по следам, периодически уходил куда-то в сторону, но потом возвращался на лыжню, с него сталось бы при появлении незнакомца укрыться где-то незаметно, так, что даже с собакой его не отыщешь, но песня на чужом языке, наоборот, должна была заставить его высунуться. Поющий человек вызывает гораздо меньше подозрений, чем молчаливый, на это Бейлин рассчитывал, только одного не учёл — контуженный пулемётчик прошёл Германскую, и немцев на дух не переносил.

Пуля ударила в дерево рядом с головой Бейлина, Митя тут же пригнулся, упал на одно колено и выхватил пистолет.

— Султан, взять, — приказал он доберману.

Собака кинулась вправо, припадая к снегу, и понеслась к небольшой возвышенности, с которой почти сошёл снег. На том месте, где она только что стояла, в снегу появилось отверстие, Герасим стрелял пулями. И это обнадёживало, от холма до Бейлина было метров сто пятьдесят, картечь на таком расстоянии разлетится, но стоит подойти поближе, сделает из Мити решето. Мужчина сбросил лыжи, и побежал зигзагами, целясь перед собой.

Ещё два выстрела чуть было не продырявили Бейлина, а вот следующий ушёл в воздух, и сразу после этого послышался вскрик, Митя прибавил шагу, выдирая ноги из наста и отталкиваясь палкой, чуть ли не взлетел на вершину холма, и обнаружил там добермана, держащего старика за горло. Рядом валялась берданка, метрах в трёх — связка зайцев. Старик хрипел, скрёб пальцами сырую землю, но высвободиться не пытался. Один глаз у него заплыл белым, видимо, поэтому он в Митю и не попал.

— Герасим? — Бейлин присел рядом на корточки. — Если это ты, рукой постучи по земле, а если нет, то и не нужен.

Мужичок послушно похлопал ладонью.

— Говорить можешь?

— Да, — прохрипел Герасим.

Он раскрыл рот, закатил глаза, зубы у него были жёлтые вперемешку с почерневшими, но почти все на месте, изо рта несло чесноком и тухлятиной, Бейлин отодвинулся подальше, удерживая позывы к рвоте.

— Чего стрелял?

— Дивился, немчура тут разгуливает.

— Да, это я оплошал, — признал Митя.

— Кобелю своему прикажи, а то чую, от страха откинусь.

— Султан, ко мне. Ко мне, сказал! Да брось ты его, скотина тупая.