По часам Травина прошло пятнадцать минут, когда появился Гриша, он за шкирку тащил совсем ещё пацана, а рядом важно вышагивали два здоровых парня лет двадцати.

— Часы у них сломались, у-у, оглоеды, — пожаловался милиционер, пинком отправляя пацана в зал, — Пётр Лаврентич ругаться будет, и правильно. Как там?

— Началось недавно.

— Тогда я тоже пойду. Ты, если хочешь, вон в щёлку посмотри, познавательно, а в церкву, тьфу, в зал собраний нельзя, там только приглашённые.

Гриша исчез за дверью, Травин ещё подумал, стоит ли дальше подглядывать, но любопытство взяло верх. Когда милиционер заходил, створка не скрипела, и Сергей её чуть толкнул, делая обзор пошире. Теперь и главного артельщика стало видно, тот стоял на самом краю, и делал размеренные движения руками в такт своей речи. Поначалу было скучно и однообразно, люди вставали, и рассказывали, чего добились за месяц и что думают об этом, Пётр Лаврентьевич вставлял свои банальные комментарии, те из зрителей, кого Сергей мог разглядеть, скучали и перешёптывались между собой. Но тут возник первый конфликт, кто-то из задних рядов начал обвинять другого в разгильдяйстве, зал оживился, головы повернулись назад, черноволосая женщина спустилась вниз, поближе к первому ряду. Голос начальника начал звучать по-другому, теперь он не уговаривал или объяснял, а приказывал, а женщина подходила к зрителям, дотрагивалась до руки или плеча, и тоже что-то говорила.

Люди с каждой минутой реагировали на происходящее всё живее и эмоциональнее, Сергей почувствовал, что и его начинает затягивать. Захотелось войти в зал и поучаствовать в общем обсуждении, тем более что там артельщики окончательно разошлись, они вскакивали с мест и чуть ли не в драку лезли. Чужие проблемы выплёскивались наружу, и тут же становились предметом спора, говорили о том, что обычный человек обычно хранит в себе, но даже какие-то интимные тайны никого не смущали, и мужчины, и женщины ничуть не стеснялись и в выражениях, и в темах для обсуждения. Главный артельщик не отставал от других, но держал толпу в руках, было слышно и отчасти видно, как те или другие быстро меняли своё мнение, стоило начальнику высказаться «за» или «против»

— Стоп! — громко скомандовал Пётр Лаврентьевич.

И всё замерло. Зрители послушно уселись на места, уставились на трибуну, Травин бросил взгляд на часы — он провёл около двери сорок пять минут, они пролетели практически незаметно. Голова слегка кружилась, может быть, от потока информации, или от сладковатого запаха, идущего из зала и перебивающего все остальные.

Черноволосая девушка звонким голосом запела «Марш Красной Армии», зал подхватил, глаза людей горели, когда они выкрикивали «Мы раздуваем пожар мировой, церкви и тюрьмы сравняем с землёй», Сергей поймал себя на том, что тоже подпевает, плюнул, и отодвинулся подальше от двери. Он вышел на крыльцо, когда Пётр Лаврентьевич снова начал вещать правильные слова о дружбе, любви и проклятом империализме.

— Прям Кашпировский какой-то, — Травин глубоко вдохнул прохладный воздух, шумно выдохнул, голову резко кольнуло и отпустило, мелькнул и пропал неясный образ полного зала людей, встающих и волной поднимающих руки, и мужчины на сцене, в чёрной водолазке, с короткой причёской под горшок, — два дня, и меня здесь не будет, пусть живут, как хотят, лишь бы не вредили никому.

Ветер качал газовые фонари, отчего тени ритмично двигались, холод проникал под рваный тулуп, молодой человек поёжился, и решил, что достаточно погулял перед сном, и что неплохо бы было купить что-то из верхней одежды заместо той, что осталась в поезде. Лавка рядом с церковью приглашала зайти двумя освещёнными окнами и приоткрытой дверью. Внутри теснился прилавок со скобяным товаром и махоркой, на табурете сидел незнакомый мужчина в возрасте, при виде Травина он сморщился, словно кислого пожевал, но постепенно лицо торговца разгладилось и даже обзавелось улыбкой.

Сергей вышел из лавки с новой кожаной курткой на меху, грубо пошитой, но хорошо выделанной, она обошлась ему в пятьдесят рублей, которые Травин обещался отдать утром — именно эта сумма вернула торговцу хорошее настроение. Тот искренне считал, что надул городского минимум на червонец, а городской считал, что удачно прибарахлился — в последнее время мануфактурные товары из псковских магазинов начали стремительно исчезать. К куртке шли рукавицы с прошитым указательным пальцем, их Травин обнаружил в кармане уже на улице. Тулуп пришлось оставить, мужчина обещал его выбросить, но Сергею казалось, что одежде выпал шанс на вторую жизнь.

Соседнее здание, в котором располагался сельский совет, он же школа, он же лазарет, было погружено в темноту, молодой человек остановился напротив него, хотел было закурить, похлопал себя по карманам, вспомнил, что последние четыре папиросы оставил в тулупе, и подумал, что надо бы купить ещё курева, в лавке на видном месте лежала моссельпромовская «Красная звезда». Он развернулся, и увидел, как хозяин торговой точки закрывает её на замок.

— Рабочий день окончен, — местный коммерсант зажал ключи в кулаке, — завтра приходи к десяти, и деньги не забудь. А то в долг только дурак отпускает.

Спорить с ним не имело смысла, решительное лицо торговца говорило о том, что за своё свободное время тот готов биться до последнего. Травин проводил его спину взглядом, и тут заметил, что в окне сельсовета что-то блеснуло, словно внутри кто-то ходил со свечой. Возможно, это Будкин очнулся, и теперь выписывал круги по помещению, или сестричка Фрося следила за пациентом. Сергей рассудил, что вполне может зайти и проведать человека, из-за которого рискнул если не жизнью, то здоровьем, и между делом порасспросить и о погибшей учительнице, и о девушке с фотокарточки. У спасённого со спасителем обычно устанавливается эмоциональная связь, многое из того, что человек хотел бы скрыть, выплывает наружу, когда Будкин окончательно придёт в себя и замкнётся, то Травин будет уже далеко. А тайна, может быть, и яйца выеденного не стоит.