— Strike up the music the band has begun, — напел Сергей, — the Pennsylvania… Куда они все собрались на ночь глядя?

Он напомнил себе, что всё, что тут происходит, его не касается, и что через три, а лучше два дня он должен уехать и оставить это артельное село в прошлом, и что всякие фотографии с незнакомыми людьми, найденные в неподходящем месте, могут вообще ничего не означать, а нервных учительниц хватает с избытком по всей Советской России, взять хотя бы Варю Лапину, но сошёл, а точнее — соскользнул с последней ступеньки, и направился на вечернюю прогулку.

30/03/29, сб

Площадь перед церковью освещали шесть высоких фонарей Вельсбаха, они давали достаточно света, чтобы можно было различить лица. Перед входом стоял милиционер Гриша в фуражке и с амбарной книгой, он отмечал каждого, кто заходил внутрь.

— Извиняй, Серёга, вход сегодня только для артельщиков, — важно сказал он, заступая дорогу, и тут же отвлёкся на очередного посетителя с фонарём, — Меринов, номер какой? Триста пятнадцатый? Проходи быстрее, сейчас начнётся.

Видимо, Меринов был одним из последних в списке, Гриша пересчитал сделанные пометки, ставя точки химическим карандашом, поделился с Травиным папиросой и спрятал правую руку в карман, погреться.

— Что за собрание? — поинтересовался Сергей.

— Такое, брат, важное, Пётр Лаврентьевич каждую субботу собирает, чтобы, значит, массам свет нести. И похвалит, и пропесочит, а иначе как, народ разбалуется, чудить начнёт, на это мы пойти не можем, потому что когда трудящиеся объединяются, как один человек, идя за лучшими людьми нашей артели, тогда победа труда обеспечена — явно чужими, заученными словами сказал Гриша, достал из кармана часы, — ну вот где их носит? Ещё троих нет, а осталось всего пять минут. Слушай, ты знаешь, где Будкины живут? Ну Вовка и братья ейные. Ах, да, откуда, ты ж не местный. Непорядок, если не придут, ну я им задам.

Он огляделся по сторонам — площадь была пуста.

— Может, успеют ещё?

— Успеют, не успеют, а обязаны быть.

— Иван Будкин — это их родственник?

— Ага, только дальний, их три семьи из Меликово переехали, Вовка с братьями, ещё Лизка Будкина с мужем, наша библиотекарша, он у неё столяр. И Ванька вон бобылём, которого ты вытащил из-под бревна. Всё село об этом говорит, будто не меньше десяти пудов поднял, словно пушинку, а потом навзничь упал, и к Петру Лаврентичу под нож.

— Да нет, обошлось, пустяки, — Травин махнул рукой, — когда вертикально поднимаешь, ноги в основном работают, они целого человека весь день носят. Так, чуток шов разошёлся, а в общем без последствий. Кстати, я ведь там не один оказался, в лазарете-то, вот скажи, ты ведь здесь всё знаешь?

— По должности положено, — важно сказал Гриша.

— Эта учителка, которая из-за Ивана утопилась, вправду такая красавица была?

— Откуда про неё услыхал?

— Да мне сестричка ваша, которая Фрося, рассказала, мол, неземной красоты была, а Будкин её променял на какую-то девку гулящую.

— Вот не держится в ней ничего, во Фроське, — сплюнул милиционер, — балаболка. Нет, обычная девчонка была, как все, курносая такая, лицо круглое, с веснушками, рыжая, ничего особенного, только что здоровая, как дылда, вот чуть ниже тебя. Парни за ней ухлёстывали, но не особо, своих полон двор. Она ещё нос свой воротила, к нам в мае приехала по разнарядке комсомольской, только ей здесь не понравилось, в деревне-то, уезжать в город собралась, а тут Ванька попался, ну и сладилось у них поначалу, а потом разладилось. Вот, спрашивается, чего топиться-то? Дело житейское, но спесь из неё буржуйская попёрла, мещанство гнилое, за то и померла.

— И вправду, по дурости, — согласился Сергей, девушка на фотографии имела с той, что описал Гриша, мало общего. — Утонула, значит?

— Ага. Уж её Пётр Лаврентич как спасти пытался, и то не смог, значит, твёрдо решила.

— Ну раз Пётр Лаврентич не смог, то и никто не смог бы. Ну что, Будкины твои сегодня не придут?

— Ах паразиты, — спохватился Гриша, — вот заболтались мы с тобой, а ведь им здесь надо быть обязательно. Сбегать бы за ними, давай расскажу, как дом найти.

— Я дольше искать буду, давай лучше вместо тебя подежурю, — предложил Травин, — мне всё равно делать нечего. Будкины, говоришь?

— Ага, вот они, разгильдяи, трое братьев, — Гриша торопливо раскрыл книгу, нашёл нужный лист, — номера с двести четырнадцатого по двести шестнадцатый, как подойдут, пусть назовут фамилию, имя, и номер, ты их отметь. А я мигом, посмотрю, что да как, непорядок, если кворума не будет.

Он всучил Сергею амбарную роспись, карандаш, и со всех ног бросился бежать по старой улице. Не успел артельный милиционер скрыться из виду, как на колокольне ударил колокол, а шум в зале стих. Первые несколько минут громкий и отчётливый голос начальника артели произносил лозунги, они шли один за другим — про борьбу мирового пролетариата, про колхозы и решения партии, потом вступительная часть закончилась, и послышались голоса других людей. Сквозь вертикальную щель была видна трибуна, на которой, видимо, расположился Пётр Лаврентьевич, Травин разглядел только молодую черноволосую женщину лет двадцати пяти, максимум тридцати, полненькую, в блузке с комсомольским значком, она стояла со скромно опущенными глазами и скрещенными спереди руками.